Вера Рочестер - Месть еврея

Слух о болезни молодого князя облетел замок, Ког­да прибывший врач нашел болезнь тяжелой, посторон­ние гости поспешили разъехаться. На княгиню жалко было смотреть. Мысль лишиться своего единственного сына сводила ее с ума, бледная, растерянно глядя на изменившееся лицо Рауля, она сидела неподвижно у его постели, безучастная ко всему окружающему. Один лишь раз произнесла несколько слов, и это было прика­зание послать за доктором Вальтером, старым, оставив­шим практику врачом, другом дома, в которого она ве­рила. Рудольф и Антуанетта не отходили от больного, состояние которого заметно ухудшалось. В бреду он не переставал говорить о Валерии и о своем сопернике, которого хотел уничтожить во что бы то ни стало.

Доктор Вальтер приехал по просьбе княгини и по­селился в замке. Он хорошо знал натуру Рауля и бла­годаря принятым мерам лихорадочное состояние стало уменьшаться, а на шестой день совсем прекратилось, но сменилось полнейшим упадком сил. Все вздохнули сво­бодно. Однако на второй день после этой перемены док­тор сказал с озабоченным видом:

—  Считаю долгом предупредить вас, княгиня, что настоящее положение князя серьезнее, чем горячка и бред. Эта апатия и постепенный упадок сил должны, мне кажется, быть следствием сильного нравственного потрясения. Если нам не удастся достигнуть спаситель­ной реакции, то дело может дурно кончиться.

В отчаянии княгиня рассказала доктору все подроб­ности несчастной любви Рауля, которую она поощряла, не предполагая, что может существовать препятствие к их свадьбе.

—   И вы думаете, доктор,— закончила она,— что ес­ли бы Валерия явилась у изголовья Рауля и объявила ему, что согласна быть его женой, это произвело бы спа­сительную реакцию?

—  Не могу вам в этом ручаться, но это предположе­ние имеет более всего шансов на успех.

—   В таком случае, она сегодня же должна одеть обручальное кольцо. Нет такого препятствия, преодолеть которое я не нашла бы сил, чтобы спасти моего сына!

Княгиня решительно встала и, пройдя в свой кабинет, послала немедленно просить к себе графа.

Когда пришел граф, она усадила его рядом на диван и передала ему весь разговор с доктором.

—  Объясните мне, наконец,— сказала она,— что за­ставило вас решиться на неравный брак Валерии, и по­стараемся придумать средство возвратить ей свободу.

—   Разумеется, я не могу желать для дочери более блестящей партии, чем Рауль,— ответил граф, краснея.— Но то, что я должен вам рассказать, для меня так тя­жело, что я предпочел бы пустить себе пулю в лоб, и на ужасный брак смотрю, как на божье наказание за свои увлечения. Пусть же и мое признание послужит мне наказанием!..

—  Так ради денег мы принесем жертву, вы — бу­дущность Валерии, а я — жизнь моего сына! — восклик­нула княгиня, когда граф окончил свой рассказ.— Нет, нет, граф, в такую важную минуту отложим всякую ще­петильность. Отец и мать должны думать только о сво­их детях. Я призову моего управляющего, и вы угово­ритесь с ним относительно этого долга. Сегодня же надо уплатить наглому ростовщику и чтобы о нем не было более речи. Затем мы устроим это дело так, чтобы для вас не было ни затруднений, ни стеснений, как это де­лается всегда между порядочными людьми.

Глубоко тронутый, граф прижал к губам руку кня­гини.

—  Я был бы безумным и неблагодарным против бо­га и вас, княгиня, если бы с признательностью не при­нял ваше предложение. Теперь надо позвать Рудольфа с женой, мы переговорим сперва с ними, а потом позовем Валерию.

Молодая чета не замедлила явиться, и граф с княгиней сообщили им о своем решении.

Рудольф страшно обрадовался, когда услышал в чем дело, но взглянул на жену и стал крутить усы.

—   Дорогой папа, и вы, тетя,— сказала Антуанетта, краснея от волнения,— я думаю, что ваше решение не исполнимо. Самуилу дали слово, вот уже два месяца, как он жених Валерии и готовится принять христианство, поступить с ним, как вы хотите, значило бы обмануть его...

—   Обмануть! — крикнул граф, вскакивая с дивана, красный от негодования и злости.— Ты позволяешь се­бе называть обманом, когда человек самым законным образом защищает себя от разбойника, который с но­жом к горлу говорит вам, не «деньги или жизнь», что было бы простительно, а «честь или жизнь».

—   Вспомни, какие условия нам поставили, вспомни день, когда эта надутая чванливая собака явилась в ка­честве жениха. Ты забыла, в каком отчаянии была Ва­лерия. И она, конечно, будет счастлива своему освобож­дению. Мне очень прискорбно, милая моя, что ты еще так мало уважаешь имя, которое носишь, придумыва­ешь какие-то препятствия. Пойди, пожалуйста, скажи Валерии, что ее зовет будущая мать, и мы вместе решим, когда ее появление может лучше подействовать на на­шего дорогого больного.

—   Вы ошибаетесь, папа,— возразила с волнением, не трогаясь с места, Антуанетта,— предполагая, что Ва­лерия обрадуется этому разрыву, я имею основания ду­мать, что она любит Самуила Мейера, что перед нашим отъездом между ними было решительное объяснение, и она откажется нарушить данное слово. Чтобы не дать вам повода заподозрить мое влияние на нее, я не пойду за ней, велите позвать ее сейчас же и судите сами. Но позвольте мне еще сказать вам, что я не нахожу бла­городным такой способ спасать Раулю жизнь, которая в руках божьих.

—  Что ты говоришь?! — воскликнула княгиня с удивлением.— Ты серьезно думаешь, что Валерия мо­жет предпочесть Раулю ростовщика-еврея?

—   Успокойтесь, дорогая княгиня,— перебил граф,— если она и права, в чем я сильно сомневаюсь, то это не более как одна из тех фантазий, которая порождает праздный ум молодой девушки. Думая, что она неизбеж­но связана с Мейером, который, впрочем, красив и умен, великодушие Валерии стало изыскивать все благопри­ятные стороны своей жертвы. Кроме того, женщина бес­сильна против любви. Пылкая упорная страсть этого человека могла ее ослепить и покорить, но достаточно будет сказать ей, что жертва ее не нужна и что такой человек, как Рауль, будет ее мужем, чтобы образумить ее. Теперь, Рудольф, позвони и вели позвать Валерию, ее ответ положит конец нашим спорам.

Молодая девушка задумчиво сидела у себя в комна­те. Ее тяготила мысль, что она была невольной причи­ной несчастья, поразившего княгиню. Она чувствовала себя лишней, потому что ее одну не звали к постели больного. А каково было бы ее положение, если бы Ра­уль умер! Между тем, ей не приходило на ум, что она могла спасти его, сделавшись его невестой; ее сердце и все ее мысли принадлежали Самуилу.

Когда на зов отца Валерия вошла в будуар княги ни, она была поражена, увидев, что все собравшиеся были чем-то встревожены. Она побледнела и сжала ру­кой медальон, спрятанный у нее на груди, как будто заключенный в нем портрет мог дать ей силы против мрачного предчувствия, сжавшего ей сердце.