Александра Риплей - Наследство из Нового Орлеана

Глава 10

Первый день Мэри в Монфлери был слишком полон всяких забот и переживаний, слишком насыщен потрясениями, сюрпризами, новыми сведениями. Она рухнула на свою новую постель, застонав от боли и усталости.

Если бы новые люди и новая обстановка не отвлекли ее внимания полностью, она бы уже давно осознала свое истинное положение. Она была одинока… напугана… беспомощна… ранена телесно и душевно. Мэри осторожно дотронулась до своих ссадин и ушибов, проверяя, сильно ли болит. У нее болело все – от головы до пальцев ног. Как же могло получиться так, как получилось? Так неправильно? Слезы сочились из уголков ее глаз и стекали по лицу. Она заставила себя зажать пальцами свой распухший рот, чтобы приглушить звуки рыданий.

Все пошло прахом. Отец ее умер. Мать оказалась мачехой, а настоящая мать уже давно была мертва. Деньги ее пропали. А самое ужасное – пропал дар ее матери, шкатулка, пропал навсегда.

Она слишком устала, слишком измучилась и не могла, как обычно, остановить поток воспоминаний. Они переполняли ее, раня больнее любой телесной травмы. Мэри видела монастырь, монахинь, подруг; она всей душой стремилась вернуться в то время, когда жизнь ее была простой, упорядоченной, спокойной. Потом перед ней возникло лицо матери-настоятельницы и прозвучали ее слова: «Твой отец умер… твой отец умер… Мать твоя мертва, дома у тебя нет…»

Затем праведное, доброе лицо монахини сменилось в ее памяти другим лицом – мисс Розы. Доброе, красивое, улыбающееся… ставшее вдруг жестким, жестоким, холодным. Мэри заметалась по постели, замотала головой из стороны в сторону, беззвучно крича: «Нет, нет, нет!» – она пыталась освободиться от затуманенного дурманом воспоминания об ужасной сцене в обманчиво прекрасном саду. Ей снова почудился запах собственных паленых волос, горящей сигары, тошнотворно сладкий аромат цветов, смешанный с крепким запахом духов. Она не могла вздохнуть, что-то склизкое залепило ей рот, а потом были разрывы ракет, и разноцветные вспышки, и чудовищные лица – красные, синие, зеленые, белые, фиолетовые, с черными дырками в центре, – и шум, и вкус крови во рту.

Вкус крови был настоящим. Мэри вынула укушенные пальцы изо рта и зарыдала, уткнувшись в подушку.

Ветерок зашевелил освещенную луной сетку вокруг кровати. Где-то вдалеке ухала сова. Мэри беззвучно поднялась с кровати и на цыпочках прошла на длинную галерею. Она разглядела контуры высоких деревьев, с ветвей которых свисал призрачно-серый испанский мох, серебристый шар луны, россыпь звезд, свет которых был приглушен яркой луной. Все спало – кроме Мэри и совы. От дома и земли исходила мирная серебряная тишина.

Мир вошел в ее сердце. «Я никогда больше не буду думать об этом, – пообещала она себе. – Эта прекрасная страна – моя по праву рождения, а этот дом – мой дом, пока я не найду своих родных. Я обязательно буду счастлива».

Она на цыпочках прошла обратно к кровати и заснула.

На другое утро Мэри разбудила Миранда с подносом, на котором стояла чашка кофе и лежала свежесрезанная роза.

На цветке блестела капелька росы, а из окна струился слабый свет. Мэри хотела спросить, который час, но не сумела вспомнить, как это по-французски. Вместо этого она сказала «мерси».

Сидя за крепким черным кофе, она изучала французскую грамматику по книжке, позаимствованной у хозяев. Нельзя терять ни минуты, если она надеется подготовиться к встрече с семьей. Когда голова Жанны показалась в дверях, разделяющих их комнаты, Мэри сумела выговорить слова, которые прочитала в книжке:

– Доброе утро! Какой прекрасный день! Я спала очень хорошо. – По-французски.

– Мэй-Ри, как же быстро ты научилась так хорошо! – воскликнула Жанна.

В течение последующих дней и недель Мэри продолжала, как выразилась Жанна, учиться «так быстро так хорошо». Она всегда отличалась упорством и трудолюбием. Теперь у нее был дополнительный стимул – убеждение, что скоро она станет полноправным членом креольской семьи.

Полученные в раннем детстве уроки гувернантки-француженки подготовили ее лучше, чем она себе представляла. Пока ее успехи были действительно «быстро хороши».

Язык дал возможность задавать вопросы и понимать ответы. И читать. Дважды в неделю у причала Монфлери останавливался пароход с товарами, заказанными в Новом Орлеане, включая ежедневную газету «L'Abeille» – «Пчелка».

Газета была интересная, занятная. И двуязычная. Большие наружные страницы были на английском, а внутренние – на французском. Мэри старалась читать внутренний разворот и, если возникали трудности, заглядывала на другую сторону листа. Она все более свободно ориентировалась во французском, и с каждым номером газеты в ней пробуждался все больший интерес к Новому Орлеану. Она узнавала, какие именно поставщики получили с борта «Нормандии», только что прибывшей из Гавра, тот или иной сорт сыра; какая лавка закупила новую партию легкой ткани, пригодной для летних блузок; какой виноторговец получил вина и коньяки; у какой модистки появились парижские чепчики последнего фасона. И все это с одного лишь парохода!

Жанна разделяла ее интерес к рекламе пароходов и привезенных ими товаров. Что же до сообщений из Вашингтона, Парижа, Нью-Йорка и с золотых приисков Калифорнии, тут газета полностью передавалась в распоряжение Мэри.

Она убедила Жанну помочь ей улучшить произношение – читала при ней вслух главы из романа с продолжением, печатавшегося в «Пчелке», и не отставала от подруги до тех пор, пока Жанна, в свою очередь, не прочитывала ей хотя бы один короткий столбец новостей по-английски. Большего она в качестве учительницы «американского» добиться не могла.

– Мэй-Ри, – поясняла Жанна, – я очень ленивая. Я люблю танцевать и скакать верхом. А все остальное время я ничего не делаю.

Молодая креолка приводила Мэри в ярость. Но вместе с тем притягивала, очаровывала. Мэри влекло ко всему, что имело отношение к жизни креолов и к их истории. Ей казалось, что, узнавая это, она лучше узнает свою мать.

Портрет матери, созданный Мэри в грезах, претерпел значительные изменения. Теперь Мэри видела ее темнокудрой, темноглазой красавицей с белоснежной кожей. Как Жанна. Как портреты на стенах Монфлери.

Возможно, мать тоже жила на сахарной плантации. Эта мысль казалась Мэри романтической и привлекательной. Плантация была подобна миру грез. Красота лужайки, сады, поросший травой береговой вал, безбрежная широкая река – ничего даже отдаленно схожего с этим Мэри раньше не приходилось видеть. И в книгах она ни о чем подобном не читала.

Упорядоченная красота жизни в Монфлери напоминала идиллию. В каждой комнате сверкающие серебряные вазы с цветами отражались в полированном красном дереве столов. Воздушные кружевные занавески на высоких окнах двигались, как танцоры, при малейшем дуновении ветерка. Воздух был неизменно благоуханным. Благоухали сады, цветы в вазах, саше[8] в ящиках и шкафах, туалетная вода, которой Жанна научила ее смачивать запястья и виски, чтобы охладиться, когда переставал дуть ветерок и устанавливалась полуденная жара. Мэри представляла себе мать, овеянную этими ароматами, с очаровательной улыбкой раскачивающуюся в одной из больших качалок в галерее, потягивающей кофе – этим занятиям большую часть дня предавалась Жанна.