Сергей Минцлов - Гусарский монастырь

Старуха улеглась в свое кресло, а Леня предложила Пентаурову взглянуть на приведенную ею в порядок библиотеку, которой тот еще ни разу не поинтересовался.

Библиотека помещалась наверху и занимала просторную комнату с круглым столом посередине, покрытым длинною, будто золотою скатертью. Вокруг него и у стен между шкафами стояли кресла и гнутый диван из красного дерева; обивка на них была тоже золотистая, под стать занавескам за стеклами шкафов и огромным шторам, спускавшимся от высокого потолка до полу.

— А и не узнать! — воскликнул Пентауров, остановясь в дверях библиотеки и оглядывая ее. — Да тут прежде и мебели никакой не было!

— Это я подобрала сюда из разных комнат, — отозвалась Леня, открывая шкаф. В нем ровными линиями вытягивались безмолвные ряды книг в кожаных переплетах с золотым тиснением.

— Великолепно! — продолжал Пентауров. — Однако у тебя много вкуса, я вижу! Тут мечтать хорошо… писать… Что это? Державин, Дмитриев… Гм… скоро и я здесь между ними место займу!…

Он самодовольно выпятил вперед брюшко и при слове «здесь» похлопал концами пальцев по полке.

— То есть как? — спросила, не уразумев, Леня.

— Так! Вот пройдут мои пьесы на сцене — напечатаю их, — здесь им и место уготовано!

— Много их у вас?

— Порядочно. Одних трагедий двадцать!

— Это интересно! Но чего же больше — комедий или трагедий?

— Конечно, трагедий. Жизнь наша — это вообще почти сплошь трагедия. Комического в жизни мало!

Напыщенный вид и тон Пентаурова почему-то напомнили Лене приключение его у графа Бенкендорфа. Она закусила губу, чтобы скрыть улыбку.

— Хотите, я вам прочту что-нибудь? — предложила она, не зная, чем занять дальше своего собеседника.

Пентауров опустился на диван, откинулся на спинку и стал играть брелоками от часов, золотыми кистями свисавшими у него с обоих боков из жилетных карманов: тогда было в моде носить по двое часов.

— Прочти, прочти, я люблю послушать. Только путное что-нибудь… высокую трагедию!…

— Хотите «Федру»? — спросила девушка, вынув из шкафа небольшой томик в белой коже.

Пентауров состроил легкую гримасу.

— Ну, не первый это сорт; но ничего, читай, читай…

При первых же звуках ее голоса Пентауров насторожился: ему показалось, что Леня исчезла и перед ним заговорила незнакомая женщина, затаившая в сердце своем великое страдание и видящая то, чего не дано видеть простым смертным.

Леня читала без выкриков и пафоса, но каждое слово хватало в душе Пентаурова за какую-то, ему самому еще неведомую струну и заставило его сперва вынуть руки из карманов, затем выпрямиться и затаить дыханье.

— Леня, ты талант! — едва смог он пробормотать, когда она кончила монолог и опустила книжку, чтобы взглянуть на впечатление, произведенное ее чтением. — Сам Бог привел меня сюда! Ты — Эсмеральда! Воплощенная Эсмеральда! — Он потряс простертыми к ней руками.

— Что это за Эсмеральда? — с легким недоумением спросила девушка,

— Главная героиня из моих «Стрел любви». Боже мой, но какая дрянь Антуанетина! Чурбан она, кукла, дура!

Пентауров схватился за голову.

— Леня, ты должна играть Эсмеральду!… — решительно заявил он. — Без «но», без отговорок! — добавил он, видя, что девушка хочет что-то возразить. — Жив не хочу быть, если ты не сыграешь! Это цена твоей вольной! Без этого не отпущу тебя… Пожалуйста, пожалуйста, не возражай: я не люблю!

— Мне не позволит Людмила Марковна!… — проговорила, побледнев, девушка.

— А я документа не дам!

— Вы же обещали, Владимир Дмитриевич?

— Так что же? Даром я не обещал отпустить и не отпущу: заплати! Вот цена твоего выкупа: три представления! У меня три трагедии отложены и не могут идти из-за того, что нет актерки. Сыграешь их — иди, куда хочешь! Кажется, цена невелика… Без запроса, а? — пошутил Пентауров, видя, что Леня молчит и стоит, уронив руки. — Вольную я, как обещал, напишу завтра же… — продолжал он. — Это чтоб вы с maman были спокойны. Но на руки получишь ее только после трех представлений. Это решено и подписано!

— А если Людмила Марковна не согласится?

Пентауров развел руками.

— Тогда и я не соглашусь! Как угодно-с. Тут я помочь ничем не могу. Это уж твое дело, поговори с ней, урезонь! Я от этого отказываюсь! Она мне мать… но, — он постучал себя по лбу с жестом, чрезвычайно похожим на тот, что недавно проделала Людмила Марковна, — у нее тут… Ну ты сама понимаешь, что у нее тут!… По рукам, значит, а?

— По рукам… — тихо ответила Леня, протягивая свою руку навстречу пентауровской.

Тот заключил ее в объятия.

— Вот и чудесно, вот и превосходно! — восклицал он в полном восторге. — И делу конец! Мы тебя поотшлифуем еще, блеску этого придадим, выразительности… того, словом! Есть у тебя кое-какие недочетики, есть, ну, да мы с Белявкой с ними справимся! Все трагедии мои пойдут! Что это будет?! — Пентауров весь сиял и, что шарик ртути, катался по комнате, то потирая руки, то всплескивая ими. — Не завтра, а сегодня же пишу вольную. Лошадей вели подавать!

— Людмила Марковна еще не проснулась… Она хотела повидать вас до отъезда!

— А зачем? Нет, нет, нет. Я рад, я счастлив, у меня душа парит, а она опять начнет об этом… о покойниках!… Я еду! Скажи, что спешил в город писать документ тебе и потому не дождался ее. Ну, моя Эсмеральда, моя прелесть, моя птичка, до свидания! — Он послал Лене несколько воздушных поцелуев и побежал к лестнице. На середине ее он остановился, повернулся к провожавшей его девушке и погрозил ей пальцем: — Завтра жду от тебя письма с согласием!

И, не дожидаясь ответа, поспешил вниз.

Глава XIV

Дело у Нюрочки Груниной с Курденко, несмотря на самые пламенные желания ее ускорить его, не подвигалось вперед ни на волос.

А между тем до нее стали доходить слухи, что Курденко серьезно ухаживает за одной из самых богатых невест города и считается там чуть ли не женихом.

Нюрочка была девица расчетливая и даром время тратить не хотела, а так как у нее имелись другие возможности, то она и решила разузнать все подробно о гусаре и о его намерениях относительно нее.

Выполнить это было трудно, и потому Нюрочка обратилась за советом и помощью к Клавдии Алексеевне. Та, разумеется, приняла откровение Нюрочки близко к сердцу и сейчас же указала как на особенно пригодного для этой задачи человека — на Штучкина.

Нюрочка поморщилась.

— Н-ну?… — протянула она. — Тут нужно бы какого-нибудь тонкого человека!

— Дорогая моя, он тонок! Он чрезвычайно тонок! Он настоящий дипломат! — уверяла Клавдия Алексеевна. — Вид у него суровый, мрачный — да, это правда, но душа пренежная; я хорошо его знаю! Он с удовольствием сделает!