Шэна Эйби - Столетнее проклятие

— Проклятий не бывает, — прошептала Авалон.

Ей было так страшно, что она не смела даже вытереть заплаканные глаза. Спутанные волосы упали ей на лицо. Ненадежная завеса, но все же…

— Не бывает?! — взревел Хэнок, шагнув к ней.

Авалон вздрогнула, когда он крепко схватил ее за плечи, но даже не попыталась бежать. Она знала, что это бесполезно — дядя Хэнок повсюду расставил стражу.

— Не бывает?! — прорычал он снова и вздернул Авалон в воздух — легко, словно тряпичную куклу. Ноги ее заболтались в пустоте. — Я тебе, голубушка, покажу, что бывает! Ты у меня узнаешь, что бывает, когда сутки просидишь в кладовой!

Авалон шевельнула губами, но не смогла выдавить из себя ни звука. Впрочем, дядя и не услышал бы, потому что уже тащил ее назад, в дом. Прямиком в эту жуткую кладовую.

Когда он вошел в кухню, кислолицая кухарка поспешно убралась прочь, а Авалон наконец стала вырываться. Хэнок без труда удержал ее и, одной рукой подняв за шиворот, как кутенка, другой распахнул дверь кладовой.

— Вот теперь и подумай, неблагодарная, что бывает, а чего не бывает!

Он швырнул девочку в кладовую, и она ударилась о стену захламленной каморки, сползла на пол, зажимая ладонью рот.

Дядя стоял в дверях, в упор глядя на нее, и губы его снова сжались в тонкую линию.

— Ты будешь женой моего сына. Что бы ты там ни хотела и ни думала — это все не важно, поняла, девчонка?

Он отступил на шаг и взялся рукой за дверь.

— Ты останешься здесь до утра, пока не будешь готова извиниться за то, что оскорбила клан. До тех пор ты отсюда не выйдешь.

Хэнок захлопнул дверь, и Авалон оказалась в кромешной темноте.

Она скорчилась в углу, зажмурилась, все так же зажимая ладонью рот, чтобы не выпустить рвущиеся наружу рыдания.

«Я никогда не буду его женой! Я никогда не буду его женой! Я никогда не буду его женой…»

В глубине ее души всевидящая химера, злосчастное порождение несуществующего проклятия, уткнулась мордой в передние лапы и зарыдала, оплакивая Авалон.

Авалон снился кошмар.

Маркус услыхал, как часто, прерывисто она дышит. Он посмотрел в ее сторону. Руки беспокойно перебирают одеяло.

Он лежал ближе всех к Авалон, а потому, подняв голову, сумел разглядеть ее даже под самодельным навесом, который смастерили для нее из лишнего тартана. Маркус отчетливо видел ее лицо.

Авалон спала, повернув голову набок, и дышала так тяжело и часто, что у Маркуса сжалось сердце. Ужасно было слушать, как она задыхается, сдерживая рыдания, погруженная с головой в призрачные страхи своего сна.

Маркус медленно приподнялся, откинув одеяло, и застыл в нерешительности. Если он разбудит Авалон, вряд ли она станет его за это благодарить. Но как же он сможет заснуть, слыша ее судорожное, полное непролитых слез дыхание?

А потому он так и замер, не сводя глаз с Авалон. В звездной ночи ее лицо казалось странным, неземным, нестерпимо хрупким. Гладкий лоб ее пересекли страдальческие морщины, губы беспомощно приоткрылись — совсем как у обиженного ребенка.

Как же она хороша, его нареченная невеста… и как трудно будет добиться того, чтобы она ответила ему согласием! Быть может, она никогда не согласится стать его женой.

Эта мысль, как ни странно, привела Маркуса в отчаяние. Авалон казалась ему непостижимым существом — сильная, но хрупкая; воин, но женщина. Сказочная фея, бьющаяся в силках своей судьбы. Маркус совершенно не понимал ее. И. все же сейчас, когда Авалон металась в кошмарном сне, Маркус вдруг почувствовал, что они близки, как никогда.

Потому что он хорошо знал, что такое кошмары. Дурной сон минет, развеется, непролитые слезы высохнут, и завтра утром Авалон будет так же горда и упряма. Маркус должен был признать, что ему это даже нравится.

Но гораздо ближе казалась она ему сейчас, погруженная в муки собственного ада. Стало быть, даже леди Авалон, живое воплощение легенды, — обычная женщина, и ее, как всякого человека, преследуют свои демоны.

Маркус дорого бы дал, чтобы спасти ее от этих демонов.

Наконец Авалон обмякла, стихла, лицо ее прояснилось, дыхание снова стало ровным и сонным. Зато Маркус обнаружил, что никак не может заснуть.

Наутро все было так, словно минувшая ночь ничем не отличалась от остальных. Авалон в угрюмом молчании сидела перед Маркусом на спине его жеребца и смотрела, как меняется окружающий их пейзаж. Горы становились все выше, лес густел, и все больше встречалось в нем сосен и елей.

Время от времени Маркус снимал руку с ее талии, чтобы перехватить поводья. И тут же обнимал ее другой рукой — так небрежно, словно занимался этим всю жизнь. Впрочем, Авалон теперь тоже казалось привычным прикосновение его руки.

Скоро, очень скоро они доберутся до замка Са-вер. Авалон не могла сказать точно, как далеко им еще ехать до родового гнезда Кинкардина. Хэнок был настолько осторожен, что ни разу не привозил ее в Савер. Лишь сейчас Авалон поняла, что он знал, наверняка знал, что пикты были подкуплены. Только этим можно было объяснить многие его поступки.

Например, то, почему он так много времени проводил в отдаленной деревушке, где жила Авалон под присмотром нескольких его доверенных людей. Деревушка тоже принадлежала Кинкардинам, но стояла на самой границе их владений, а соседними землями владел союзный клан — стало быть, в случае нападения им было куда бежать.

Хэнок никогда, ни на минуту не забывал об опасности. Он часто уезжал в Савер, ведя обычную жизнь лэрда и скрывая ото всех свои поездки в деревушку. Он ни разу не брал с собой Авалон. Как же она страшилась его частых и всегда неожиданных визитов!

Впрочем, замысел Хэнока сработал как нельзя лучше. Прошло целых шесть лет, прежде чем слухи о том, что Авалон жива, просочились в Англию. Еще год англичане потратили на то, чтобы отобрать ее у Хэнока. До тех пор все считали, что Авалон была убита, погибла вместе с отцом и другими обитателями замка Трэли. Тела ее так и не нашли. Решили, что оно сгорело дотла во время пожара. Сама Авалон узнала обо всем этом, только когда вернулась в Англию.

Она всегда искренне считала, будто всем известно, что она живет в захудалой горной деревушке, — и всех это устраивает. Именно это внушил ей Хэнок. Между тем одни лишь Кинкардины знали, что дочь Жоффрея де Фаруш жива.

Как же разъярился Хэнок, когда англичане потребовали ее возвращения! Он и не думал отпускать Авалон, покуда она не станет женой его сына и окажется навеки привязанной к клану Кинкардинов.

— Твой отец, должно быть, вне себя от радости, что ты вернулся домой, — вслух сказала Авалон, нарушив лесную тишину. И подумала: «Каково-то будет снова встретиться с Хэноком?»

— Понятия не имею, — помолчав, отозвался Маркус. — Он умер почти год назад.