Роби Джеймс - Сильнее только страсть

– Мы сделали первый шаг, – сказал он, – ведущий... – Куда?

– К свершению. – Она слегка вздрогнула, и он спросил: – Ты боишься?

– Не боли, нет.

Сейчас она смотрела прямо ему в глаза невинным и смелым взглядом, от которого он вновь почувствовал возбуждение.

– Тогда чего же?

Он уже отошел от нее, вновь наполнил бокалы вином, осушил свой. Джиллиана медлила с ответом, и, когда тот прозвучал, Карлейль удивился его необычности.

– Я боюсь... близости, – сказала она. – Потому что всегда была... привыкла быть одна.

Прежде чем он нашел что сказать в ответ, раздался легкий стук в дверь, и вошла королева Изабелла.

– Идемте же, – проговорила она. – Все вас ждут, хотят приветствовать.

Бедная королева, как видно, все время искала какое-то занятие и, если не находила, чувствовала себя неуютно.

Карлейль отставил бокал, в который вновь собирался налить вина, взял Джиллиану за руку и вышел вслед за неугомонной королевой из комнаты.

Глава 5

Никогда еще Джиллиане не приходилось находиться во главе стола, на самом почетном месте. И сейчас она молила Бога, чтобы никогда больше и не пришлось. Согласно традиции, молодожены должны были на глазах у всех есть с одного блюда, и супругу предписывалось отдавать своей будущей спутнице жизни самые лакомые кусочки. Однако Карлейль чувствовал, что подобное поведение с его стороны показалось бы Джиллиане в лучшем случае насмешкой, если не оскорблением, и постарался не очень ретиво следовать обычаю. У него не выходили из головы слова, сказанные ею перед приходом королевы, они прозвучали как вызов, конечно, не нарочитый, но обязывающий быть готовым если не к явному сопротивлению, то к определенным трудностям в общении с человеком, привыкшим к одиночеству. Тем более что он отнюдь не имел намерения принуждать ее к чему-либо, хотя в то же время не мог себе вообразить, что предстоящая ночь не станет брачной.

Самый первый тост произнес Роберт Брюс, не спускавший глаз с Джиллианы и отметивший про себя, что она кажется более спокойной, не такой далекой от всего происходящего, как раньше, хотя остается такой же неулыбчивой. После Брюса звучало еще множество тостов, с каждым разом все непристойнее. Менестрели не отставали от них в своих песнях, которые сопровождались раскатами смеха, особенно с той стороны, где сидели шотландцы. Многие из песен Джиллиана знала, даже могла сама спеть, но никогда раньше ей в голову не приходило, что, к примеру, слова о «руке, скользящей между цветами у леди» могли иметь иное значение, догадавшись о котором она не могла не покраснеть.

Джон нередко подавал знак слуге, чтобы тот наполнял ее чашу, вино с пряностями пилось легко и приятно, и она не заметила, как выпила несколько больше, чем хотела. Карлейль посчитал, что так будет лучше.

Гости кричали, что сегодняшние молодожены чересчур тихи и застенчивы, призывали их включиться в не слишком пристойные разговоры, подхватить припев очередной песни со словами «Уложи поскорей эту леди...». Песня была последней и входила в разряд традиционных, после чего супругу следовало поступить согласно тому, что рекомендовалось в ней.

Карлейль, судя по всему, не пропустил пожелание мимо ушей, потому что снял руку Джиллианы со стола и положил к себе на колени.

– Там очень твердое, – сказала она, покраснев еще больше.

– И это все для тебя, – ответил он в духе только что звучавших застольных разговоров. – Но не сию минуту, а немного позднее.

Он ожидал, что она вырвет руку, но она слегка сжала то, что находилось у нее под пальцами, – ее движение еще нельзя было назвать лаской, но и отвращением тоже. Скорее досмотр, исследование, потому что она произнесла совершенно серьезно, не в силах скрыть волнение:

– Весьма интересно. Как и поцелуи.

Заявление он воспринял с тайным восторгом и посчитал его необычайно смелым для ее возраста и воспитания, и его вожделение уже вырвалось наружу. Но он осилил себя, вспомнив свою Марту, которая и годы спустя после первой ночи опасалась его силы и страстности.

Менестрели отложили музыкальные инструменты, и королева Изабелла, снова взяв на себя роль блюстительницы традиций, захлопала в ладоши и объявила:

– Пойдемте, дамы! Нам предстоит готовить новобрачную для постели!

Джиллиана кинула на Карлейля испуганный, растерянный взгляд, с которым и вышла из зала, а он подумал, что не так уж бесстрашна его юная супруга, как только что ему казалось.

Король Англии, все время проявлявший весьма мало интереса ко всему действию, тоже поднялся от стола и покинул зал под предлогом срочных дел государственной важности, оставив своих баронов для дальнейшего поддержания традиций, соответствующих отмечаемому событию.

Роберт Брюс, отойдя от группы шотландцев, прибывших с ним в Виндзор, , приблизился к Карлейлю и уселся рядом.

– Ну как, – повторил он свою излюбленную шутку, – она еще не прирезала тебя?

Карлейль отвечал в его же духе:

– Хочу надеяться, она потерпит хотя бы до завтра. Роберт посерьезнел.

– Завтра, даст Бог, мы тронемся отсюда, – сказал он и добавил в прежнем тоне: – Смотри, чтобы она могла управлять конем не хуже, чем тобою...

Обычно Мария не принимала участия в таких действиях, как подготовка девушки к брачной ночи, но сейчас поднялась из-за стола вместе с другими женщинами и отправилась в комнату для гостей. Она понимала: Джиллиане будет мучительно неприятно предстать голой перед посторонними женщинами и тем более мужчинами, которые станут разглядывать ее шрамы, интересоваться их происхождением, и собиралась избавить девушку от части переживаний хотя бы тем, что сама поможет ей раздеться. Никто, конечно, не посмеет помешать сестре короля и недавней воспитательнице помочь снять одежду с ее подопечной.

Женщины предложили Джиллиане воспользоваться отдельной комнатой и затем препроводили в гостевую, подготовленную для брачной пары. Кровать не была широкой, по поводу чего Эдит легкомысленно заметила, что шире и не нужно: ведь мужчина и женщина составят одно целое. Она и королева уже начали расстегивать на Джиллиане платье, когда Мария отстранила их и сама принялась за различные ленты и крючки, успев вовремя прикрыть роскошными волосами девушки длинный шрам на плече.

Зато цепочка с рубином на шее была замечена, и королева спросила, откуда у нее такая драгоценность.

– Мой подарок, – коротко объяснила Мария.

Она уже освободила Джиллиану от платья, которое передала Эдит, а Рианнон достались остальные части одежды и обувь.

Теперь новобрачная стояла совершенно раздетая, если не считать золотой цепочки и того, что волосы прикрывали плечи и грудь, доходя почти до бедер. То ли оттого, что впервые в жизни ее выставили напоказ, то ли от предвкушения того, что неминуемо должно произойти, ее соски отвердели, и она чувствовала возбуждение.