Тереза Майклс - Приют любви

– Вот тебе! – раздался голос девочки. Элизабет не знала, то ли засмеяться, то ли закричать. В ручке Николь был зажат огромный краб, и она, ничуть не боясь, грозила отцу ужасными клешнями. Колтер оборонялся от нее двумя крабами.

– Господи, полковник, если вы сейчас же не прекратите баловаться с ребенком, нам нечем будет ужинать, – подмигнув Элизабет, заворчала служанка.

Колтер вытянулся во фрунт и щелкнул каблуками, отведя клешни краба в сторону, чтобы они не представляли опасности для дочери.

– Вы слышали мой приказ? В бой! – Он начал маршировать, а Николь подражала ему. Пройдя маршем вокруг стола, они с криками кинулись к Элизабет.

Та подхватила юбки и выбежала, притворно крича от ужаса. Отец и дочь стали гоняться за ней по лужайке. Николь, конечно же, не могла соперничать со взрослыми, и Элизабет пришлось немного замедлить бег. Но вовсе не дочь, а Колтер догнал ее.

– Попалась! – зарычал он с напускной свирепостью. – Теперь, моя красавица, плати выкуп. – Их лица были так близко друг от друга, что он не мог удержаться и поцеловал возлюбленную. Ее губы были для него словно зажженная спичка для растопки. Мгновенный взрыв страсти превратил шутливый поцелуй в источник взаимного желания. Их языки касались друг друга, разжигая огонь. Она прикусила зубами его нижнюю губу, смягчая боль языком.

– Мама, я тоже хочу!

Элизабет очнулась. Николь стояла рядом, теребя ее юбку, в другой руке она все еще держала краба. Колтер быстро взял себя в руки, нагнулся и стал нежно целовать раскрасневшиеся щечки дочери, все еще тяжело дыша от неутоленного желания. Но, вглядываясь в лицо своего ребенка, он постепенно обретал мир и успокоение.

– Кто не будет помогать доставать крабов, ужина не получит, – прокричала Рут из кухни.

Элизабет подхватила дочь и побежала наперегонки с Колтером к кухне. Смеющиеся и запыхавшиеся, они явились как раз в тот момент, когда старая служанка вытаскивала огромный холщовый мешок с крабами. Полковник поспешил помочь ей, и, руководимые умелыми руками Рут, крабы встретили свою судьбу. Николь заметила двух, которые, зацепившись за край, пытались уползти. С сияющими глазами, притворно крича от ужаса, девочка наблюдала, как Колтер умело схватил их и отправил в котел.

Воздух был пронзительно свеж, звезды походили на рассыпанные по бархату сверкающие бриллианты. Элизабет пристально вглядывалась в спящий дом, освещаемый мягким светом ламп в верхних комнатах и боковой гостиной. Закутанная в теплую шаль Эмили, она тихо шла рядом с Колтером. Вокруг был такой покой, что, казалось, ничто не может его нарушить.

– Тебе не холодно? – спросил он, обнимая ее за плечи. – Я хочу поблагодарить тебя, – точно боясь нарушить тишину окружающей их ночи, вполголоса сказал он, – за то, что ты позволила мне сегодня побыть наедине с дочерью.

– Если кого и надо благодарить, так это тебя, Колтер. Николь смеялась сегодня столько, сколько и положено маленькой девочке.

Обняв возлюбленную за плечи и прижав к себе, полковник старался идти медленнее, чтобы попасть в такт ее шагам.

– Я знаю, она моя дочь, но, даже если бы это было и не так, мне кажется, я все равно полюбил бы ее. Когда я уеду, то буду вспоминать это время как подарок судьбы. Хочется верить, что Богу отрадно смотреть вниз и видеть свет в доме, свет, в центре которого наша дочь. И я молюсь, чтобы он защитил этот приют любви.

Элизабет замедлила шаг. В его голосе была тоска, напомнившая ей, что война ждет, война скоро заберет его. Ей хотелось внимательней вглядеться в любимое лицо, но в слабом лунном свете она едва различала его черты.

– Когда ты должен ехать? – с трудом выговорила молодая женщина, боясь разрыдаться, тронутая до глубины души его простыми словами.

– Завтра вечером. – Его рука соскользнула с ее плеча, и он прошел вперед, пока не остановился около толстого дуба. Прислонившись к дереву, Колтер поднял голову, чувствуя, что она наблюдает за ним. Сколько одиноких ночей он вот так же смотрел в небо, не зная, увидит ли утро! Но теперь жизнь значила для него гораздо больше. Посмотрев на Элизабет, он протянул к ней руку: – Поди ко мне.

Слова были теми же, что с мягкой угрозой звучали прошлой ночью, но не отсутствие угрозы заставило ее подойти, просто ей самой страстно этого хотелось.

– Надо увести тебя в дом, в тепло, – предложил он, согрев дыханием кончики ее пальцев, потом дотронулся до щеки.

– Я могу согреться здесь, – прошептала Элизабет, распахнула полы длинной шинели и прижалась к нему. Ей не хотелось объяснять, что дело не в холодной погоде, а в том, что внутри ее гнездится темный холод страха. Прильнув щекой к его груди, уткнувшись носом в рубашку, она упивалась запахом мужского тела. Какая сила и надежность! Прошлой ночью она сказала, что завидует этим качествам. Теперь верилось, что и ей когда-нибудь суждено обрести их.

– Это опасно, – предупредил он. Близость любимого тела возбуждала каждый нерв, но у него еще оставались силы сопротивляться.

Молодая женщина молча кивнула, чтобы голос не выдал, до какой степени она возбуждена. Пламя, родившееся от краткого поцелуя сегодня вечером, все еще бушевало в ней, а напрягшееся тело Колтера красноречиво говорило само за себя. Элизабет устала бояться, устала быть осторожной, устала быть одна. Наблюдая сегодня Колтера с дочерью, деля их беспечную радость, она поняла, от какого счастья так настойчиво отказывается. Эмили любила ее отца, не ставя никаких условий, и скорбела о его утрате так, как скорбит только любящая и очень любимая женщина. Когда-то казалось, что Колтер любит ее так же. Неужели она утратила уверенность навсегда? Элизабет не знала. Она не могла даже сказать, что ждет ее завтра. Как можно требовать обещаний у другого, если сама не можешь обещать что-либо в ответ?

Дотронувшись пальцем до его губ, она вдруг почувствовала, как меняется их изгиб, и поняла, что он улыбается. Безумие! Форменное безумие – снова дать разгореться страсти. Сознание, что от малейшего ее движения сердце возлюбленного бьется быстрее, и пугало и восхищало одновременно.

– Будь осторожна, маленький лисенок, такие игры рискованны, – предупредил он, как бы подтрунивая над самим собой. И только распалял ее, потому что, пока слова предостерегали, губы пытались удержать ее пальцы.

– Дразня тебя, я дразню и себя, – прошептала она.

– Когда в первый раз я тебя обнимал, – тихо начал Колтер, как будто боясь нарушить интимность момента, – ты тоже гладила мои губы и удивлялась, почему мои поцелуи доставляют тебе больше удовольствия, чем поцелуи других. Ты доводила меня до исступления и одновременно злила своей соблазнительной невинностью. Была весна, и мы стояли под кизиловым деревом, помнишь? На тебе было атласное платье с кружевной шалью, а твоя кожа была гладкой и горячей под моими губами. Как бренди, которым я злоупотребил в тот вечер.