Александр Дюма - Голубка

Вот уже одиннадцать дней, как я иду к тебе, но едва прошла пятнадцать или восемнадцать льё, которые голубка пролетала за час, когда служила вестницей нашей любви; она стрелой проносилась над этими жалкими созданиями, что мнят себя царями всего сотворенного, но не наделены инстинктом птицы и тратят одиннадцать дней на тот путь, который голубка проделывает всего за час.

Скажи мне, как это вышло, что жалкая намагниченная иголка знает, где север, а я — живое, мыслящее, деятельное существо, созданное по образу и подобию Бога, — не знаю, где ты?

Каким образом судно, идущее с одного края света на другой, находит остров посреди океана, а я не могу найти тебя, до которого рукой подать?

О Господи, я понимаю, если хочу его найти, то не к нему, а к тебе должна простирать руки.

Боже мой, поддержи меня! Боже мой, укажи мне путь! Господь мой, веди меня!

Я пришла в себя, вернулась к свету, к жизни.

Я едва не умерла, любимый мой, и чуть было не узнала, наконец, где ты: ведь мертвым известно все. Еще немного, и ночью, в час, когда являются призраки, в твою келью вошла бы тень твоей Изабеллы.

Это заставляет меня пожалеть о том, что я осталась в живых. Увидев мой призрак, ты понял бы, что я умерла; но не видя ни меня, ни моей тени, ты можешь подумать, что я забыла тебя, изменила тебе. Не возражай мне: увы! однажды ты в это поверил.

О, я не изменила тебе, не забыла тебя, я люблю, люблю, просто случилось так, что я чуть не умерла.

Помнишь того раненого, который хотел напиться из ручья, дополз до него, теряя в пути последние капли крови и испуская из груди последние вздохи, дотянулся до воды — и умер, сделав первый глоток? Со мной было то же самое.

Я долго блуждала в лесах — в лесах Молеона, как мне сказали, — и наконец, совсем задохнувшись, набрела на родник. Он бил из земли, вода была ледяная. Я надеялась, подкрепив этой водой свои силы, продолжить путь. И в самом деле двинулась дальше, но не прошла и ста шагов, как остановилась, дрожа в ознобе, и упала без чувств на тропинку.

Не знаю, что последовало за этим обмороком. Знаю только, что вчера я очнулась обессилевшая и, оглядевшись, увидела, что нахожусь в довольно чистой комнате. В ногах моей постели сидела незнакомая женщина; у изголовья была наша голубка, гладившая мою щеку своим бедным сломанным крылышком.

Эта женщина шла из Молеона, вместе с ней возвращались с рынка двое мужчин, которые заметили, что я еще дышу, сжалились надо мной и перенесли туда, где сейчас нахожусь.

Как мне сказали, это маленькая деревушка неподалеку от Нестье. Комната, где я лежу, наверно, расположена довольно высоко, потому что с моей постели ничего не видно, кроме неба.

О Небо, Небо! Только оттуда я жду помощи.

Вчера спросила, какое было число, и мне ответили — 28 июля. Увы! Вот уже больше двадцати дней, как я в пути и бреду наугад. Где я? Далеко ли от тебя или совсем рядом?

Я попросила бумагу, перо и чернила, но едва смогла написать несколько букв: у меня закружилась голова и пришлось остановиться.

Сегодня вечером мне уже лучше: почти не устаю, когда пишу, и всего три раза отдыхала, пока написала тридцать или сорок строк этого письма.

Я поблагодарила добрую женщину, которая ухаживает за мной. Мне больше не нужна сиделка: я здорова. Сегодня ночью попробую встать, а завтра уйти.

Я умру, если буду бездействовать в то время, когда ты ждешь меня. Ведь ты ждешь меня; не правда ли, возлюбленный моего сердца, ты ждешь меня?..

Голубка тоже окрепла; надеюсь, что она сможет делать более долгие перелеты, а значит, я смогу скорее встретиться с тобой.

Собиралась писать всю ночь, но переоценила свои силы и должна проститься с тобой: у меня звенит в ушах, все кругом качается, и мне кажется, что мое перо чертит огненные буквы.

Ах!..

Я проспала около двух часов до того беспокойным сном, что он походил на беспамятство. К счастью, открыв глаза, я увидела, что уже светает.

О мой любимый, как прекрасно рождение дня, если бы только ты был рядом со мной, если бы мы вместе считали гаснущие звезды, которые ты знаешь по именам и которые тают и растворяются в небе за несколько мгновений до того, как солнце, прогнав их, явится на их место.

Я только что отворила окно: мне кажется, что за ним бескрайний простор. Увы, тем легче мне затеряться в этом просторе.

Боже мой! Неужели прекрасная легенда о Тесее и Ариадне всего лишь сказка и моя глубокая, жаркая, постоянная молитва не заставит твою благословенную десницу послать мне с каким-нибудь ангелом нить, ведущую к моему возлюбленному?

О, я слушаю, я смотрю, я жду.

Ничего, ничего, Господи, кроме солнца, Божьего лика, которое, не показавшись еще из-за цепи гор, окрашивает в розовый цвет обвевающий ее воздух…

Какое чудесное зрелище для безмятежного сердца!

Как красивы и изысканны голубые очертания холмов, вырисовывающиеся на фоне золотых лучей! Как величественна и прекрасна эта горная цепь, замыкающая горизонт, с ее снежными вершинами, серебром сверкающими в лучах божественного светила! Как ровно, величаво катит свои воды ко мне эта большая и глубокая река, прочертившая равнину! Как… О Боже мой!

Боже мой! Я не ошиблась! Боже мой! Этот ангел, которого я умоляла послать мне, которого ждала, он здесь, невидимый, но существующий! Боже мой! Эти холмы, из-за которых встает солнце; эта двойная вершина, где оно задержалось на секунду; эти снежные горы, кажущиеся серебряными колоннами, которые поддерживают купол неба; эта большая река, что течет с юга на север, принимая в себя соседние ручьи, словно королева, собирающая дань со своих подданных… Это те самые холмы, те самые горы, та река, о которых он писал мне и которые видны из его окон. Я вижу то же, что и он! Боже мой! Ты дал мне сбиться с пути, чтобы вернее привести меня к нему? Ты закрыл мне глаза, чтобы, открыв их, я увидела свет?

Господи! Господи! Твое милосердие беспредельно!

Ты велик, ты свят, ты добр, с тобой подобает говорить только преклонив колени.

Так на колени, лишенное веры сердце, усомнившееся в доброте Господа, на колени! На колени! На колени!