Ольга Тартынская - Лето в присутствии Ангела

И неожиданно эту благостную тишину разорвал грохот, и на хрустальную ночь обрушились ослепительные букеты фейерверков и пляска шутих. Лизавета Сергеевна не помнила себя, не помнила времени, погрузившись в безнадежное, мертвенное оцепенение, и в этой вспышке цветового безумия она углядела символ: да, земная жизнь человека так ничтожна мала и мгновенна, как этот фейерверк, но она может быть и так же яркой, сияющей, ослепляющей все вокруг, пусть даже на миг. А ночь зовет раствориться в тишине, стать растением, травинкой, не ведающей человеческих страстей. Что же выбрать? Впрочем, она этот выбор, кажется, уже сделала…

Молодежь высыпала из дома к озеру, где устраивались фейерверки. Лизавета Сергеевна с трудом добрела туда, но разделить общее ликование не могла. Арапа здесь не было, не было его и в зале, куда направилась молодая женщина. Она расспросила детей, был ли Мещерский за ужином, никто не мог ничего сказать. Праздник близился к концу к величайшему облегчению Лизаветы Сергеевны. Татьяна Дмитриевна настигла ее, поднимающуюся к себе.

— Ma shere, ты нездорова? Где ты была? Когда вы с Nikolas не явились ужинать, Волковская с видом всезнайки сделала «тонкое» предположение, что вы уединились где-то. Она весь вечер раздражает меня своими предсказаниями, играет в прорицательницу Ленорман. Как ты ее терпишь, Lise?

— Мы дружны с Юрием Петровичем, что делать? Душа моя, прости. Все после, хорошо? День выдался нелегкий, не сердись.

— Хорошо, хорошо. Иди отдыхай, я тоже валюсь с ног.

Лизавета Сергеевна отослала горничную и сама разделась. Она смотрела на предметы, окружающие ее: склянку с духами, баночки с помадой и румянами, серьги, браслеты, веер — все с туалетного столика, а также кресла, занавеси, комод, кровать, печные изразцы и будто возвращалась в привычный, обыденный мир откуда-то из другого, волшебного края. Праздник кончился…

Она долго плакала и не могла уснуть. Потом (ей показалось, только задремала, на самом деле проспала часа два) проснулась резко, будто от толчка, с колотящимся сердцем. Уже рассвело, у кровати стоял окровавленный доктор.

— Простите, Лизавета Сергеевна, я никогда бы не осмелился тревожить вас ночью, но случилось несчастье.

— Мещерский? — вырвалось у нее.

— Да. Дуэль.

— Он ранен? Как серьезно?

— В… сердце.

— Он погиб? — еле выговорила женщина.

— Нет. Это чудо, но бедный юноша еще жив.

ГЛАВА 5

После был восстановлен ход событий, и выяснились подробности злосчастной дуэли. Время и место назначены были гораздо ранее, после очередной ссоры Nikolas с Александровым. Вызов был повторен, когда Мещерский нечаянно подсмотрел поцелуй. У молодых людей хватило такта не вмешивать в историю сыновей Лизаветы Сергеевны: те ни о чем не догадывались. В секунданты вызвались Сергей, со стороны Мещерского, со стороны же Александрова, конечно, Налимов. Изначально они не были настроены слишком воинственно, и оставалась надежда на примирение. Однако накануне дуэли случилось нечто, приведшее Nikolas к отчаянной решимости. Исчезнув посереди праздника, он прежде смыл краску и поменял платье, затем вызвал на разговор противника. Тот с жаром подтвердил готовность драться. Секундантов предупредили, осталось договориться с доктором. По дуэльным правилам полагалось присутствие оного. Состоялся малый совет, без дуэлянтов. Когда доктор убедился, что примирить дерущихся невозможно, он решил по возможности облегчить их участь, предупредив мучительные ранения и долгую смерть.

Пара пистолетов Кухенрейтера обнаружилась в багаже Налимова. Крауз распорядился обточить пули под стволы, вместо мелкозернистого и полированного пороха, который был припасен у Налимова, потребовал раздобыть обычный винтовочный, зная по опыту, что полированный не всегда вспыхивает. Доктор посоветовал дуэлянтам ничего не есть до поединка: «Натощак внутренности более упругие, да и рука вернее».

Положили стреляться на шести шагах, Мещерский настаивал особенно. Крауз потребовал усилить заряд, что очень удивило присутствующих. Доктор объяснил, что на шести шагах промахнуться весьма трудно, а раны сквозные исцеляются легче, и пулю не придется вынимать. Все меры предосторожности были приняты, никто, кроме участников, не догадывался о дуэли, и рано утром, когда клубился туман, они встретились на поляне за Круглым озером. Гусарские сабли с накинутыми на них доломаном и сюртуком, служили барьером. Исполнив по форме призыв к примирению и услышав глухое «Драться!», секунданты подали сигнал сходиться. Даже сквозь туман было видно, как бледны дуэлянты. Мещерский не спал двое суток, рука его дрожала. Александров решил выстрелить в сторону, но случилось непредвиденное: Мещерский вдруг бросился навстречу пуле и упал, роняя пистолет и прикрывая рану ладонью. «Я не хотел, — испуганно бормотал Александров. — Я не хотел! Зачем он? Зачем…сам…»

Доктор и секунданты склонились над раненым. Было очевидно, что пуля прошла насквозь в области сердца. Крауз прощупал пульс: «Жив! Невероятно». На тропинке предусмотрительно была оставлена коляска доктора. Мещерского подняли, со всякими предосторожностями погрузили в экипаж и шагом повезли к дому. Теперь предстояло самое сложное: сделать так, чтобы никто из домашних и многочисленных гостей не узнал о дуэли, последствия которой могли быть гибельными для всех ее участников. Через садовую дверь Мещерского внесли в дом, а затем в его комнату. Вот тогда доктор и направился к Лизавете Сергеевне, чтобы обсудить с ней дальнейшую стратегию. Положение раненого оставалось предельно опасным, еще неясно было, сколько он проживет, насколько близко к сердцу прошла пуля и задето ли легкое.

Когда Лизавета Сергеевна, наконец, осознала, что юноша жив, голова ее сделалась ясной, рассудок вытеснил все ослабляющие чувства, как это всегда бывало, если что-то случалось с детьми. Она решительно поднялась, накинула блузу и платок и начала распоряжаться. Прежде всего хозяйка потребовала осторожно перенести Мещерского в ее комнату, затем вызвала к себе Александрова. Тот явился, изрядно потрясенный, и с рыданиями упал к ее ногам.

— Простите, простите меня! Я не хотел, я стрелял в сторону. Спросите доктора, ведь это он сам! Простите, о простите, иначе я застрелюсь!..

Лизавета Сергеевна молча и холодно наблюдала страдания молодого гусара. Наконец, она разомкнула уста:

— Вы немедленно покинете мой дом. Доктор одолжит вам коляску до почтовой станции. Собирайте вещи, я не желаю больше видеть вас здесь. Прощайте, — она отвернулась, закусив губы.

Александров медленно поднялся и сгорбленный, уничтоженный поплелся к двери. Внесли Nikolas, положили на кровать. Он по-прежнему был без сознания, с лицом зеленоватого оттенка.

— Все здесь… — Лизавета Сергеевна окинула взглядом утомленных, встревоженных людей. — Самое главное: никто не должен догадаться, что произошло нынешней ночью. Пока все спят. Надо растопить печи и сжечь окровавленное белье. Скажем: было сыро, я решила просушить комнаты.

Сергей бросился исполнять. Из покоев Мещерского принесли кровавые простыни, разожгли в печке огонь.

Налимов, помявшись, спросил:

— Как же со студентом? Коли умрет?

— Не смейте так говорить! — сквозь зубы прошептала Лизавета Сергеевна, но тут же опомнилась. — Простите, я теряю голову. Пока положение Николая Алексеевича не ясно, мы должны сообщить всем, что он уехал вместе с Александровым. В мою комнату никого не впускать, я что-нибудь придумаю… Никто, еще раз повторяю, никто, в особенности дворня, не должен знать и даже догадываться, что с ним… Он уехал! Я сама и, конечно, с вашей помощью, Иван Карлович, буду выхаживать Nikolas.

— Это при благополучном исходе, — задумчиво произнес Крауз, который сидел у постели Мещерского и держал его за руку, слушая пульс. — К тому же вам не справиться одной, ведь кроме всяких процедур, которые, допустим, я исполню, потребуется постоянная сиделка, на ночь и день. Одной вам не продержаться.

Лизавета Сергеевна задумалась. Тут вмешался Налимов:

— Я мог бы как-то помочь…

Крауз усмехнулся:

— Чтобы ваша дама заподозрила вас в ночных визитах к нашей дорогой хозяйке?

Налимов покраснел. Доктор поднялся:

— Но прежде неплохо было бы убедиться, что бедный студент выживет. Я отправляюсь за саквояжем, а вы, сударыня, распорядитесь принести водки, ее нужно много. Ну, и воды, конечно, побольше. Еще корпии, полотна…

Налимов взялся сопровождать Сергея в поисках необходимого. Лизавета Сергеевна осталась наедине с раненым. Она уже не сдерживала себя, слезы лились по ее щекам и падали на бледное лицо Nikolas. Она целовала его родинки, которые стали более заметными, гладила волосы. Затем, разрезав ножом, сняла с Мещерского обожженную порохом и окровавленную сорочку и бросила ее в печь. Кровь уже остановилась и запеклась на ранке, которую полногтя отделяло от сердца.