Александра Риплей - Скарлетт

— Ну что, ты согласна? Едем? Шарлотта кивнула. Скарлетт от радости готова была обнять ее, но Шарлотта Монтагю была не из тех, с кем можно было себе это позволить. Да ей, Скарлетт, уже тоже не к лицу выражать свои эмоции таким образом. Все более крепнущее ощущение, что она уже не девушка, а взрослая светская женщина, одновременно вызвало в ней трепет и легкое беспокойство. К своему новому состоянию нужно было еще привыкнуть.

Они забрались по железной винтовой лестнице на второй этаж трамвая.

По вагону гулял ветер, и было очень холодно, но вид из окна открывался восхитительный! Скарлетт увидела почти все части города, оживленные широкие улицы, заполненные людьми, пешеходные дорожки. Дублин был первым настоящим большим городом, в котором она оказалась. В нем проживало более трехсот тысяч человек. Ее родная Атланта возникла на месте небольшого поселения в годы экономического подъема, но население в ней не превышало двенадцати тысяч человек.

Трамвай резко катил по рельсам, и весь остальной транспорт, признавая его приоритет, почтительно уступал ему дорогу. Пешеходы, экипажи разбегались в разные стороны, заслышав грохот приближающейся махины. Это отчаянное лавирование на грани риска, сопровождавшееся шумом и криками, немало забавляло Скарлетт.

А потом она увидела реку. Въехав на мост, трамвай остановился, и она могла насладиться видами Лиффи. Неподалеку виднелся другой мост, за ним еще и еще, все очень не похожие друг на друга. На каждом виднелись фигурки людей и большое количество машин. Набережные манили витринами магазинов и множеством спешащих куда-то или просто прогуливающихся людей. Светило солнце, и вода в реке сверкала в его лучах.

А вот Лиффи позади, снова пошли дома. Высокие здания загораживали солнце, и Скарлетт стала замерзать.

— Нам лучше спуститься вниз. Следующая остановка наша, — сказала

Шарлотта.

Они направились к выходу. Когда они перешли через перекресток с совершенно безумным движением, Шарлотта показала рукой в сторону улицы напротив:

— Графтон-стрит, — сказала она тоном экскурсовода. — Если мы хотим сразу отправиться в отель, то нужно найти экипаж. Однако единственная возможность походить по магазинам — пойти пешком. Может, ты хочешь сначала выпить кофе? Ты должна обязательно познакомиться с Бьюли.

— Даже не знаю, Шарлотта. Давай сначала заглянем в этот магазин…

Ты посмотри на этот веер! Видишь, в том конце витрины? С розовой кисточкой? Прелестен, не правда ли?.. Ой, какая изящная фарфоровая штучка! Я и не заметила ее сначала. А этот роскошный флакон для духов! Глади, какая отделка на тех перчатках! Ты видела что-нибудь подобное? Боже мой, сколько же здесь всего!

Шарлотта кивнула служителю магазина при входе. Он распахнул дверь с поклоном, она не стала говорить Скарлетт, что на Графтон-стрит еще по меньшей мере четыре подобных магазина с сотнями перчаток, вееров и прочих аксессуаров. Шарлотта хотела, чтобы Скарлетт без ее помощи убедилась, что большой город — неистощимый кладезь соблазнов.

После десяти дней позирования, примерок и походов по магазинам Скарлетт отправилась домой в Баллихару. С собой она везла кучу подарков для Кэт, презенты Колуму и миссис Фиц, десять фунтов кофе и кофеварку. Она просто влюбилась в Дублин и предвкушала тот момент, когда сможет вновь туда вернуться.

А в Баллихаре ее ждала крошка Кэт. Как только поезд выехал за пределы города, Скарлетт охватило чувство нетерпения: скорее бы очутиться дома! Ей многое хотелось рассказать Кэт. Скарлетт уже строила планы, как в один прекрасный день, который, она надеялась, уже не за горами, она заберет своего маленького забавного котенка из провинции в город. И уже скоро День святой Бриджид. Скарлетт подумала, что более подходящего момента не придумать, чтобы круто изменить свою жизнь. Именно тогда, когда плуг переворачивает первый пласт почвы, а земля начинает дышать, и наступает понастоящему новый год, а вместе с ним и новая жизнь. Как же ей все-таки повезло! И провинция, и город теперь принадлежат ей, О'Хара, и той волнующей незнакомке в зеркале.

Кэт была так поглощена рассматриванием картинок в книжке про животных, которую ей привезла из Дублина Скарлетт, что не обратила внимания на то, что ее мать на время покинула ее. Свертки с остальными подарками по-прежнему лежали нетронутыми.

А Скарлетт уже подходила к воротам Колума. Она несла подарок — кашемировый шарф. Но главное, она спешила поделиться с Колумом своими впечатлениями о столице.

— Прошу прощения, я, наверное, не вовремя? — сказала Скарлетт, увидев у Колума гостя. Этого хорошо одетого мужчину она видела впервые.

— Нет-нет, заходи, пожалуйста! Позволь представить тебе мистера Джона Девоя. Он только что прибыл из Америки.

Девой старался быть вежливым и обходительным, но было хорошо видно, что он недоволен неожиданным вторжением. Скарлетт извинилась, оставила подарок и, попрощавшись, отправилась домой. По дороге она гадала, кто же этот американец, который приезжает в такую глушь, как Баллихара, и не рад встрече с соотечественницей. Да он, наверное, из этих фениев Колума, вот оно что! А сердитый потому, что Колум отказывается участвовать в этой дурацкой революции.

В действительности же все было наоборот. Джон Девой всерьез подумывал о сотрудничестве с Парнеллом. Да, он был членом фенианского общества, но собирался прекратить поддержку революционного заговора в Ирландии. Если он сделает это, то делу Колума будет нанесен смертельный удар. Вот почему Колум до хрипоты спорил с Девоем, страстно доказывая пагубность Гомруля для страны.

— Этот человек жаждет власти и готов на любую подлость, чтобы добиться своего, — сказал он о Парнелле.

— Ну а ты, Колум? — резко спросил его Девой. — Сдается мне, что ты просто завидуешь человеку, который делает то же дело, но получается у него гораздо лучше, чем у тебя.

Ответ Колума не заставил ждать.

— Парнелл будет произносить пламенные речи в Лондоне, его имя попадет заголовки всех крупнейших газет, а здесь ирландский народ как голодал, так и будет голодать под каблуком у англичан. Никаких дивидендов для наших бедных людей деятельность Парнелла не принесет. И вот когда они устанут от бесчисленных восторженных статей о мистере Парнелле, они восстанут. Без организации и надежды на успех. Послушай, Девой, мы слишком долго ждем. Все говорим и говорим: Парнелл, ты, я… А в это время простые ирландцы страдают.

Девой уехал ночевать на постоялый двор, а Колум долго еще мерил шагами гостиную. В лампе кончился керосин, и она потухла. Он опустился на табурет возле камина, где догорали последние угольки и еще сохранялось тепло. Колум был подавлен резкой отповедью Девоя. А вдруг он прав? Может, и в нем, Колуме, говорит властолюбие, а не любовь к Ирландии? Знает ли он, что творится в его собственной душе?