Пенелопа Томас - Тайна

— Конечно нет, милорд. Я выдвинула стул. Он глазами указал на один из графинов, стоявших на столе: «Вина?» Я колебалась, не зная, как поступить.

— Это легкое вино. Мисс Пендавс готовит его сама, — добавил он, уловив причину моего замешательства с такой легкостью, что я почувствовала досаду. Его же эта сцена забавляла.

— Ну, тогда совсем немного.

Он налил желтую жидкость из графина в высокий бокал на длинной ножке. Когда тот был наполнен на две трети, он остановился и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула, он пожал плечами и поставил графин на место, заткнув его пробкой.

Вы всегда так воздерживаетесь?

— У меня не было выбора.

Он передал мне бокал. Волчья морда на перстне блеснула на мгновение, из-под манжеты рубашки показались длинные волосы, покрывавшие руки. Взглянув на него, я поняла, что жест был преднамеренным. Он специально старался произвести впечатление. Заметив мой взгляд, он убрал руку.

— Обязательно нужно было ждать, чтобы кто-то предоставил Вам выбор? — спросил он, возвращаясь к прерванной теме.

— В моем положении вряд ли было уместно решать самой.

— Я в Вас разочарован.

— Милорд?

— Ужасно скучная мораль. Можно подумать, что Вы росли в семье сельского пастыря.

— Однако если бы я вела себя иначе, Вы вряд ли доверили мне воспитание дочери.

Он откинулся в кресле, внимательно глядя на меня.

— Но сегодня Вы свободны от обязанностей, не так ли? — хитро подзадоривал он. — Точнее, сегодня вечером Вам предстоит заняться мной.

— Думаю, это не совсем верная оценка ситуации. Он широко улыбнулся:

— Я Вас шокировал, мисс Лейн?

— Ничуть.

— В самом деле? Я думал иначе, но, возможно, я не так проницателен, как мне кажется.

— В этом Вы правы.

— Вам следовало почувствовать себя уязвленной. Как меня уверяют, в Корнуэлле нет ни одной молодой леди, которую не шокировало бы мое поведение. Ни одна мать не хочет отдать за меня свою дочь.

— Создается впечатление, что это доставляет Вам огромное удовольствие.

«Такое же, как ловить меня на удочку», — подумал он.

Обед прошел мирно. Его редкие замечания не были вызывающими, а касались обычных дел, таких, как моя поездка, устройство. Но когда тарелки убрали, он оживился.

— Еще рано, я надеюсь, Вы не собираетесь ложиться спать?

Мне ничего так не хотелось, как лечь спать, но из вежливости я согласилась посидеть еще.

— Прекрасно, — сказал он.

Его черные глаза озорно блеснули, и снова я поняла, что он в точности угадал мои мысли. Если я была права, это свидетельствовало о его полном равнодушии к моим желаниям. Он развалился в кресле, вытянув под столом ноги. Казалось, каждое движение доставляло ему удовольствие, он был в восторге от себя, своей привлекательности, она давала ему чуть ли не физическое наслаждение, хотя он отлично сознавал, что другие могут не разделять его ощущений.

— Окажите мне любезность, мисс Лейн, расскажите о себе, — он произнес это с предельной вежливостью, словно обращался к старому другу за чашкой чая. — Я так мало о Вас знаю, словно Вы совсем чужой человек, а не член семьи.

Каким-то странным образом эта фраза задела меня сильнее, чем прошлые оскорбления.

— Мы не связаны кровными узами, — ответила я, почувствовав, как внутри все натянулось от напряжения.

С тем же успехом можно было промолчать, так как он не обратил никакого внимания на мои слова. Сложив ладони, он выжидательно смотрел поверх пальцев.

— Я жду.

— Мне нечего сказать такого, чего Вы не знаете, милорд.

Одна мысль о том, что придется рассказывать ему о моем детстве, сковывала меня, как обручем. С трудом, но мне удалось почти правдоподобно засмеяться.

— Не могу поверить, что Вас интересуют детали, которые ни для кого не представляют ценности, разве только для меня самой.

Ему, наверное, передалось что-то от моей неловкости, виной которой был он, и он махнул рукой: «Ну, тогда расскажите о чем-нибудь другом».

О Боже! Неужели я еще должна его развлекать, а он будет сидеть, развалясь, и брать на заметку мои слова, чтобы в один прекрасный день обернуть их против меня? Придется его разочаровать. Я умела держать свои суждения при себе. С таким же успехом он мог потребовать снять перед ним платье. Эта мысль заставила меня покраснеть.

— Вы любите театр? — спросил он, видя, что я не намерена пускаться в рассуждения.

— Я не была в театре, хотя читала много пьес.

— Оперу? Симфонические концерты?

— Не приходилось слышать ничего такого, что заслуживало бы обсуждения.

— Ну, мисс Лейн, Вы неинтересная собеседница.

— Не привыкла произносить речи. К тому же не хочу утомлять Вас. Думаю, мне лучше пойти спать.

Он встрепенулся:

— Я Вас не отпускал.

— Извините, милорд, мне показалось…

— Вы здесь не затем, чтобы вообразить, чего нет. Должен ли я считать, что Вы пуститесь наутек всякий раз, когда Вам случится услышать что-то, что придется не по вкусу?

— Разумеется нет, милорд.

— Будем надеяться, это не в Ваших интересах, ибо я все равно Вас найду и договорю то, о чем хотел сказать, где бы Вы ни укрылись.

— В будущем не позволю себе выйти из комнаты без разрешения.

Вспомнив, что в этот вечер я обещала себе не вызывать его гнев, я смиренно сложила руки на коленях и опустила глаза. В этой позе я ждала, что же он скажет дальше.

— Боже Праведный! — воскликнул он. — Я не считал Вас безгрешной, но никогда бы не подумал, что Вы можете так тушеваться и позволять вить из себя веревки. Или я ошибаюсь, эти качества водились за Вами всегда?

— Я этого не замечала.

Он допил свой кларет и с силой обрушил свой бокал на стол.

— Но ведь Вы же сидите за моим столом, покорно опустив глаза и благочестиво сложив руки, как послушная гимназистка. Одеваетесь во все черное — этот цвет Вам не идет — и стягиваете волосы на затылке с таким остервенением, словно хотите избавиться от молодости и женственности, считая их величайшим грехом. Все, что осталось от того ребенка, которого я встретил в доме, — это короткие временные вспышки прежнего непокорного характера, но скоро и от них ничего не останется.

Я чуть не задохнулась от негодования.

— Как Вы смеете?! Что Вы себе позволяете?!

— Это мой дом, здесь я могу позволить себе почти все.

Вся надежда на то, что мне удастся сохранить спокойный тон до конца вечера, исчезла.

— Вы не понимаете хороших манер! — взорвалась я. — Но если Вашу грубость я вынуждена терпеть, то нападки на меня лично терпеть не собираюсь.

— Я только говорю правду — то, что вижу.

— Что Вы знаете обо мне? О какой правде Вы говорите? Вы ничего не знаете и не имеете права судить обо мне. Особенно о моей одежде, которую я не выбирала.