Маргарет Мур - Распутник и чопорная красавица

Когда гости покончили с крем-брюле и фруктами, граф откашлялся и обратился к нему:

— Скажите, Дубхейген, какого вы, мнения об аболиционистах? Вряд ли вы бы обошлись без рабов на вашей плантации сахарного тростника!

Куинн прекрасно знал, как его брат относится к рабству. Огастес часто порицал Куинна, когда тот спорил с ним, и в ответ доказывал, что младший брат ничего не смыслит в делах. К сожалению, графу и остальным гостям наверняка известно мнение Огастеса по данному поводу. Придется сегодня покривить душой.

— Совершенно верно, — ответил Куинн, хотя ему неприятно было даже произносить такие слова. — Те, кто отрицают пользу рабства, — бестолковые тупицы, которые понятия не имеют, сколько трудов приходится положить ради того, чтобы у них на столах появился сахар!

Эзме насупилась, как и Макхит, который не удержался и возразил:

— Милорд, в наш просвещенный век, когда торговля сахаром так прибыльна, безусловно, имеются альтернативы рабству. Можно, например, нанимать рабочих и платить им…

— Мы им платим, — возразил Куинн, повторяя слова брата, которые он прекрасно помнил. — Мы даем им еду, одежду, кров, лечим их от болезней и ран, а также обращаем их в христианство. Им гораздо лучше жить под нашим покровительством, чем прозябать в язычестве в Африке.

— Но ведь они люди, милорд, — возразил Макхит, — а не бессловесные твари, которых можно покупать и перевозить в трюмах, как скот!

— Тогда что вы, как поверенный, думаете о праве графа выгнать арендаторов из своих высокогорных поместий и устроить там пастбища для овец? — спросил Куинн. — Вы считаете, что арендаторы имеют право нарушить закон?

— Законы нужно соблюдать, — ответил Макхит, — и все же, если закон противоречит нравственности, его необходимо изменить. Не сомневаюсь, когда-нибудь отношение к рабству изменится. Рабство — зло. А арендаторы должны по закону получить возмещение ущерба… Когда-нибудь и к женщинам перестанут относиться как к невольницам, и они обретут все законные права и привилегии.

Эзме повернулась к Макхиту с таким видом, словно хотела его поцеловать. И не только поцеловать…

— Еще чего! — буркнул Куинн, не сразу вспомнив, с чего начался спор. — Какие права могут быть у дикарей, крестьян или у женщин? Даже если наделить их правами, они не будут знать, как ими распорядиться, а тем временем наша страна скатится в болото анархии. Посмотрите, что случилось во Франции!

— Неужели вы считаете, что женщины смогут голосовать? — смеясь, осведомился у Макхита еще один джентльмен, словно поверенный удачно пошутил. — Тогда побеждать на выборах смогут только признанные красавцы!

Вот именно — и уж лучше красавцы, чем богачи или люди со связями! Куинна так и подмывало обрезать гостя, но вместо этого он сказал:

— Наверное, тогда кабинет министров смог бы возглавить мистер Макхит!

— Наверное, — согласился молодой поверенный, — хотя, надо отдать женщинам должное, они способны разбираться в серьезных вопросах не хуже мужчин.

— Что ж, лично я не вижу большого вреда в том, что женщины смогут голосовать, — надменно заметил еще один гость, засовывая большие пальцы под жилет. — Моя жена будет голосовать так, как я ей велю.

Эзме покосилась на говорящего и захлопала длинными ресницами.

— Как вы узнаете, послушалась она вас или нет, — с невинным видом осведомилась она — если голосование тайное?

Прежде чем кто-либо смог ответить, Катриона вскочила на ноги, подав сигнал женщинам удалиться в гостиную. Эзме не слишком торопилась выйти из-за стола. Куинн обрадовался тому, что она не может остаться. Кто знает, что еще она может выпалить в защиту прав женщин? Еще немного — и она утратит самообладание и забудет про то, какую должна играть роль.

После того как дамы покинул и столовую, Макхит отодвинул стул от стола и поклонился пожилому хозяину дома:

— Прошу меня простить, лорд Данкоум, но мне необходимо ехать домой — там меня ждут важные документы. Пожалуйста, передайте вашей дочери, что я очень сожалею, но вынужден уйти пораньше.

— Ничего себе! — воскликнул Куинн после того, как молодой человек вышел. — Горячая голова, а?

— Иногда он демонстрирует радикальные взгляды, — проворчал граф. — И все же Макхит — самый способный юрист в Эдинбурге, поэтому я мирюсь с его выходками. Без его разъяснений, я бы ни слова не понял в некоторых контрактах.

— Неужели? — ответил Куинн. — Неужели он такой замечательный?

Или такой хитрый?

Глава 8

Поскольку ничего другого не оставалось, Эзме последовала в гостиную за хозяйкой дома, хотя она терпеть не могла бытовавший в высшем свете обычай, по которому дамы должны были покидать столовую раньше мужчин. Можно подумать, женщины не способны разбираться в политике! Ей вдруг захотелось домой, в Лондон, к своим сводам законов.

Эзме присела на синий диван с гнутыми ножками; ее тут же обступили молодые дамы.

— Какое красивое платье! Из Парижа? — спросила одна из них, младшая дочь мирового судьи.

В Лондоне дочь судьи вряд ли пригласили бы, в дом графа, но в Шотландии к представителям судейских кругов относятся с большим почтением — как они того и заслуживают.

— Нет, из Лондона, — ответила Эзме, гадая, скоро ли к ним присоединятся мужчины.

Обсуждать моду — такая скука! Вот почему она всегда с трудом находила общий язык с представительницами своего пола. Почти все разговоры молодых дам неизбежно крутились вокруг нарядов. Нет, она совсем не винила женщин в ограниченности их кругозора. Чего и ожидать, если вспомнить, какое образование получили большинство ее сверстниц? Даже в высшем обществе девушек, как правило, обучали лишь французскому, рисованию, игре на фортепиано или, если обнаруживались способности, пению. Почти все время они готовились к каким-нибудь приемам или балам, поэтому поневоле должны были думать о платьях, прическах, веерах, сумочках и перчатках!

— Кто ваша портниха? — поинтересовалась еще одна гостья, леди Элиза Делюс.

На ней было красивое платье из алого шелка, обшитое по подолу несколькими рядами синих и зеленых лент. На плечи она накинула кашемировую шаль, а рыжеватые волосы, уложенные в пышную прическу, тускло поблескивали, словно золотая корона. К сожалению, ни платье, ни прическа не скрывали родинок на подбородке и на лбу. Эзме назвала вымышленную фамилию портнихи и постаралась сделать заинтересованное лицо, когда разговор перешел на общее обсуждение модисток, тканей и фасонов. Сама она отделывалась односложными замечаниями. Пока ее собеседницы щебетали, Эзме озиралась по сторонам. Вскоре она заметила группу пожилых дам, сидящих на диванах, которые что-то оживленно обсуждали. Они напомнили Эзме старых заговорщиц; то одна, то другая косилась на нее. Скорее всего, старухи перемывали косточки ей и ее «мужу». Неужели Маклохлан в самом деле одобряет рабство — или говорит так нарочно, чтобы не выдать себя? И… какой же молодец Макхит! Неужели человек, который так пылко осуждает рабство, способен быть вором или мошенником? К сожалению, способен. Эзме по опыту знала: мошенники часто оказываются и хорошими лицемерами.