Хазарский меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая

нас близко. Была держава уважаемая, да как зубы растеряла, стала что медведь-шатун – где сумеет, там и урвет. Ну да мы ведь не овцы, – Свен сердито мотнул головой. – Пожалеет хакан-бек, что псов своих не удержал.

Витислава смотрела в лицо Свену: его взгляд на миг стал жестким, угрожающим, ноздри дрогнули, губы немного сжались. Он вернулся домой всего два месяца назад, перед этим пробыв в военном походе три лета и две зимы. А теперь снова готовился уйти. За эти два месяца она множество раз выслушала длинную сагу о походе на сарацин, и целиком, и частями. Более полугода прошло с тех пор, как сарацинская дружина хазарского хакан-бека напала на стан русского войска на берегу реки Итиль. Русы уже возвращались домой, уже расплатились с хазарами за разрешение пройти через их земли – отдав половину своей добычи! – и не ждали для себя ничего худого. При первом внезапном натиске хазарской конницы русы потеряли около тысячи человек убитыми и ранеными, и большинство потерь пришлось на северное войско, возглавляемое Свенельдом и его старшим братом, Годредом. При воспоминании о том дне на их лицах и сейчас проступала ярость – они не могли простить хазарам вероломства и кровопролития. А на другую ночь, когда русское войско покидало негостеприимный берег, сгинула прикрывавшая отход дружина киевских русов под началом молодого Грима конунга – он приходился сыном Хельги киевскому и зятем Олаву хольмгардскому. Ни один человек не смог потом рассказать, как он погиб: те, кто мог это видеть, пали вместе с ним. Никто не знал, кем, где, как Грим был похоронен – и похоронен ли? Это усиливало скорбь его близких и жажду мести – настолько, что даже ждать до следующего лета не было мочи. Бесчестье жгло, горе требовало расплаты. Первый поход возмездия должен был начаться уже через несколько дней. Только надежда на месть оживила Ульвхильд – юную вдову Грима, успевшую пробыть его женой всего каких-то несколько месяцев.

Кроме потерь, столкновение на берегу Итиля повлекло за собой и другую трудность: для русов оказалась закрыта переволока с Итиля на Ванаквисль-Дон. Северному войску пришлось искать обратный путь через неведомые земли незнакомых или полузнакомых племен и не раз еще нести потери в сражениях с буртасами и чермису. Три месяца они пробирались по рекам через леса, пока наконец Волгыдо, западный приток Итиля, не привела их в Мерямаа, знакомые русам земли их давних уже данников-мерен. Так выяснилось, что от Меренской реки можно попасть на верхний Итиль, в страну булгар. Это немного утешило Олава в потере хазарских торгов, которая иначе стала бы сокрушительной: появилась надежда, что раздор с хакан-беком не лишит южную и северную русь серебряных шелягов и шелковых одежд. До использования вновь открытых дорог оставалось еще далеко: нужно было проложить безопасный путь до Булгара, отправить посольство к Алмас-кану, обсудить и утвердить договор. Это были дела на годы. Но чтобы уверенно приступать к ним и рассчитывать на уважение от старых и новых союзников, русам предстояло отомстить хазарам за вероломство и смерть Грима сына Хельги.

Даже самими русами эти новости принимались с трудом. Торговля с Хазарией была делом давним и привычным; в самом Итиле проживало сколько-то «хазарских русов», из которых иные даже приняли вслед за беками жидинскую веру. В Итиль стекались товары северных племен: разная пушнина, олений рог и рыбий зуб, точильный камень, кожи, бобровая струя, янтарь, березовая древесина, мед и воск, пленники, захваченные в набегах на чужие края. Там все это перепродавалось, итильские русы вместе с хазарскими купцами добирались до Багдада, где меняли меха на серебряные шеляги, шелковые одежды и стеклянные бусины. За много лет все привыкли к этому обмену, и самого Эйлава погнало в Хольмгард не столько любопытство, сколько беспокойство варяжских торговых людей, оставшихся на зиму в Альдейгье: как же теперь? Будет ли дальше серебро? Уже лет сто, а то и полтораста, поток серебра лился с юга на север, достигая чуть ли не Ётунхейма. Там, где он перетекал от сарацин в северную половину мира, давно и прочно сидели хазары. Без их ведома и позволения ни один славянский князь или северный конунг не увидел бы ни кусочка шелка. И вот ворота на древнем Пути Серебра захлопнулись. За лето и зиму по землям разошлись слухи о кровавом раздоре между хазарами и русами, и в Свеаланде забеспокоились, стоит ли на следующее лето снаряжать корабли.

– Ты подумай, что теперь будет! – втолковывал Свену обеспокоенный Эйлав. – Весной придут ко мне корабли, а я что людям скажу? – Он имел в виду торговых гостей из Свеаланда и с острова Готланд, постоянно посещавших Ладогу и когда-то давших самых первых поселенцев этого места. – Некуда вам ехать, с хазарами торгового мира больше нет? Привезут они ножи, камень точильный, горшки каменные, железо привезут, рог олений, клык моржовый, а словене чем расплачиваться будут, если серебра нет?

– Бобрами да куницами, как всегда.

– А серебро где брать? Шелка, бусы? Без всех хазарских товаров мы останемся.

– Придется в Киев путь держать, к Хельги Хитрому. У него теперь с греками есть торговый мир. Наши товары и грекам сбывать можно, серебро и паволоки у них не хуже хазарских.

– Но у старого Бьёрна из Уппсалы нет торгового мира с Хельги!

– Это уж не наша забота! – Свен развел руками. – И не твоя. Пусть послов снаряжает, договаривается. А пока будут туда-сюда ездить, может, мы с булгарами столкуемся. А до Булгара и путь ближе, чем до Итиля, и легче гораздо – от Меренской реки все по воде, без волоков.

Эйлав вздохнул: он тоже понимал, что толк из этих замыслов выйдет через несколько лет, и то если все пойдет хорошо.

Дверь снова отворилась, просунулась голова смуглого мужчины с продолговатым лицом, высокими скулами и узкими, хотя не раскосыми глазами; на вид ему было хорошо за сорок, а то и за пятьдесят, но вид он имел оживленный и бойкий, каждая морщина из нажитых в дальних странствиях как будто улыбалась. Это был Мамалай – булгарский купец, бывший пленник, по доброй воле прибывший с дружиной в Хольмгард и уже ставший тиуном на новом Свенельдовом дворе. Его большой опыт, умение разбираться в товарах и припасах, умение считать и высчитывать очень пригодилось такой юной хозяйке, какой была в свои четырнадцать лет Витислава.

– Господин, итле-ха[2]! – Мамалай поклонился Свену. – Приехали люди, сказали – Доброжа, их отец прислал припас. Прикажешь принять?

– Да, принимай! – Свен кивнул ему и встал, пояснив Эйлаву: – Расплатиться