Лин Хэйр-Серджент - Хитклиф

После грозы я заболела. Я слышала, как они говорят: я умру, я уже умерла. И я решила не просыпаться.

Наша мама подошла к нашей кровати, но она была в саване, и я убежала.

Ты убежал от меня, Хитклиф. Ты хотел отделаться от меня.

Ты обернулся соколом и улетел далеко-далеко в синеву над пустошью. Я осталась стоять внизу. Ты стал чёрной точкой на фоне солнца…

Но я обернулась раскидистым дубом, и, когда крылья твои утомились, ты опустился на мои ветви. Я закрыла тебя кроной, спрятала от переменчивой луны.

Но ты увидел её сквозь мои листья. Ты обернулся мерзкой извивающейся змеёй, шипящим ползучим гадом…

Но я не испугалась. Я стала птицей и запела так нежно, что ты поднял голову и стал извиваться в танце.

Но, танцуя, ты выполз из своей кожи и бросил её, блестящую. Я взглянула наверх. Ты стал каменным замком на горной круче, замком с тысячей бойниц, и за каждой бойницей стоял лучник, и на каждой тетиве лежала стрела, чтобы поразить меня, если я приближусь…

Но я обернулась ярким фонарём на высочайшей башне твоего замка и осветила тебе безопасный путь среди мрачных гор.

И я увидела: ты идёшь, и солнце светит тебе в спину, как будто ты входишь в освещённую дверь кухни, а я сижу в тени.

Ослеплённая.

Тогда я проснулась, и Нелли сказала тсс.

Это просто облако на солнце

ветвь на ветру

птица на окне

тсс, моя радость.

6

Так я был причислен к домочадцам мистера Эра и в тот же полуночный час подрядился усмирить Вельзевула и укротить самого себя. По правде говоря, я находил в себе гораздо больше общего с яростным вороным скакуном, нежели с кем-нибудь из двуногих обитателей Торнфилда.

Я понимал Вельзевула. В наших жилах бился один неукротимый порыв, наши души блуждали в одном кроваво-багровом эфире. Когда он встряхивал гривой, косил глазом, когда, стреноженный, нетерпеливо бил копытом, трепеща от желания вырваться на волю, — я был с ним заодно. Но я должен был сломить его — своего единомышленника.

Я должен стать врагом своему брату-близнецу, обратить против него то, что знаю о нашей общей природе, нашей общей горячей крови. Для этого надо заморозить кипение этой крови в себе самом — обратиться в лёд и камень. Пойми он, что мы схожи и равны, — он увлечёт меня в свой мятеж.

Я продумал план действий. Мне не приходилось, как на Перевале, заниматься чёрной работой — навоз выгребали мальчишки, подручные Дэниела, я же помогал ему в том, что требует навыка: задавал корм, принимал жеребят, холостил, объезжал. Теперь к этому добавился и весь уход за Вельзевулом. (Какой конь, Кэти! Шестнадцать ладоней в холке, кость крепкая, мускулы переливаются под чёрной, как вороново крыло, шкурой.) Я чистил его, кормил, убирал в деннике — всё это спокойно, уверенно, всегда в определённом порядке, с тем чтобы он привык, знал, что я буду делать, и, не обманываясь в своих ожиданиях, научился мне доверять.

Всякий день, чистя его скребницей, я пел одну и ту же старую балладу (из тех, что певала ты), и печальный мотив, похоже, зачаровывал коня.

Качает дева колыбель,Поёт: «Усни, дитя, усни.Отец твой не назвался мне,Откуда родом, не сказал».

Помнишь, в полночь загадочный возлюбленный приходит за ребёнком, сознаётся: «Я юношей всхожу на брег, но чудищем уйду на дно» — и предрекает деве, что она погубит и его, и сына. Странная и неправдоподобная история, но Вельзевул не имел ничего против, во всяком случае, его умиротворённый вид не намекал на оскорблённый литературный вкус.

Так что с лошадью я справлялся. Труднее было справиться с собой. Как часто мне хотелось взбрыкнуть и послать к чёрту мелочные правила поведения, которые навязывали мне приставленные мистером Эром учителя или сам хозяин, и таким образом погубить всю свою будущность! Я скрипел зубами, но держался, и благодарю своего ангела, или беса-хранителя, который чудом останавливал мою занесённую для удара руку, ибо то, что я претерпел за эти три года, сделало меня по крайней мере достойным твоего выбора.

За несколько месяцев упорных тренировок Вельзевул вполне привык бегать на корде[5], но верхом я ещё не ездил. Для этого мне нужно было уединённое место. Я присмотрел маленькое огороженное пастбище в холмах и попросил мистера Эра выделить мне его в единоличное пользование для занятий с лошадью. Мне надо было полностью оградить Вельзевула от женского общества: он по-прежнему впадал в ярость всякий раз, как служанка перебегала конюшенный двор. Я видел, что его предубеждение против женского пола всё так же сильно. Мистер Эр согласился и распорядился не ходить этим лугом в послеполуденные часы.

Было начало октября; на Вельзевула никто не садился с тех самых пор, как он сбросил наездницу и чуть не убил грума. Покорится ли он мне? Наконец я решил дать ему побегать по лугу, пока не устанет, а после неожиданно запрыгнуть ему на спину.

Позволив ему порезвиться с час, я положил руку ему на холку (он был уже приучен по этому сигналу соразмерять свой аллюр с моим) и побежал рядом. Какой свободный, дивный бег! Мне хотелось вечно мчаться бок о бок с ним, перескочить через горизонт и подняться в облака. Но вместо этого я ухватился за лукуи ловко вскочил в седло.

Я сжал коленями его бока, ожидая, что он встанет на дыбы, но предосторожность оказалась излишней. Вельзевул был послушен, словно корова, которую ведут на вечернюю дойку. Очень мило. Сказал я себе, но случись сейчас работнице с ближайшей фермы перебежать через луг кратчайшей дорогой к просёлку на Хэй, и у моей дойной коровы отрастут рога.

Посреди луга я натянул поводья и спрыгнул. Я стоял рядом с Вельзевулом и смотрел ему в глаз. Тёмный зрачок на млечном яблоке глядел на меня совершенно спокойно.

— С виду ты уравновешенный и респектабельный гуигнгнм, но я знаю, в тебе сидит целая шайка йэху[6], готовых взбунтоваться при первом появлении врага. И вот что я скажу: так не пойдёт. А ты что скажешь?

Вельзевул только сморгнул; стеклянное сверкание его глаза не сообщало ни о чём. Я попытался мысленно заглянуть в эту стеклянистую бездну — если бы мне удалось проникнуть в этот благородный череп, что бы я там нашёл? Отзвуки резких слов, трепетание юбок на ветру, быть может, обжигающее касание хлыста? Ощущение западни, закипающая в крови ярость, неукротимое желание взвиться, сбросить оскорбительный груз, яростные грёзы о сокрушительном мятеже? Я чувствовал конское возмущение, но не мог докопаться до его истоков.