Дженнифер Блейк - Обнимай и властвуй

— Как они могли организовать заговор, если наместник короля даже не приступил к управлению колонией? Франция отказалась от нее, а Испания еще не заявила на нее своих прав.

— Это не так. После подписания договора в Фонтенбло сюда прибыл испанский губернатор. И если Уллоа не стал предъявлять верительных грамот, то поступил так только потому, что хотел избежать новых проявлений недружелюбия со стороны населения. Однако никто из людей, устраивавших шествия и выкрикивавших возмутительные призывы, не сомневался в том, что Луизиана стала частью испанских владений. Следовательно, их поступки свидетельствуют об их виновности.

— Я придерживаюсь другого мнения, — возразила Фелиситэ. — Но даже если все именно так, как вы утверждаете, почему арестовали именно их, а не других? Почему бы тогда не взять под стражу всех взрослых жителей колонии, каждого, кто говорил, пусть даже шепотом, или хотя бы осмелился подумать о том, что здесь можно управлять самим, а не подчиняться королю, которому Нет дела до нашего блага и который находится за несколько тысяч миль отсюда? Если это, по-вашему, заговор, тогда почти все население колонии окажется одинаково виновным. Вы поступили подло, арестовав всего несколько человек за преступление, в котором повинны очень многие.

— На свете есть немало убийц, однако в тюрьму попадают те, кого застали на месте преступления или чью вину можно как-нибудь доказать.

— Мой отец не убийца! Он купец. Он торгует шелковыми и хлопковыми тканями и на досуге любит размышлять об идеалах. А это вовсе не значит, что его можно бросить за решетку. Вы поступили так только из жалкой мести!

Мак-Кормак поднялся, оттолкнул назад стул и, обойдя вокруг стола, встал рядом с девушкой, опершись рукой о его крышку.

— Полагаю, мадемуазель, — произнес он с мрачным любопытством, — мы наконец добрались до сути дела?

Фелиситэ с трудом подавила желание отодвинуться.

— Да, мне тоже так кажется. Вы один из старших офицеров из окружения О'Райли. Вы сочли оскорбительным то традиционное выражение презрения, которое получили от слуги моего отца в тот день, когда так демонстративно красовались на улицах города. А потом, во время танцев…

— Это оскорбление, если не ошибаюсь, мне нанесли с вашей легкой руки, не так ли, мадемуазель?

Фелиситэ от досады прикусила губу. Она вдруг почувствовала какое-то странное смущение, не знакомое ей раньше и заставившее ее покраснеть. Ей хотелось оправдаться в надежде, что это поможет облегчить участь отца, и в то же время она опасалась навредить Валькуру, справедливо полагая, что он, несмотря на то что его сейчас нет в городе, может попасть в руки испанцев, если О'Райли захочет допросить его более основательно насчет его политических убеждений.

— Ведь это сделали вы, правда? — снова спросил полковник, приподняв бровь.

— Да, я. — Фелиситэ смотрела теперь на пейзаж долины Луары, написанный маслом в темных тонах, висящий на стене позади Мак-Кормака.

— Я тогда удивился, почему ваш брат, который находился поблизости, не попытался вас остановить. Может, он тоже поддерживает ваши мятежные устремления?

Беседа принимала опасный оборот.

— Он вряд ли думает о чем-либо, кроме преимущества одного, сорта нюхательного табака перед остальными и о других подобных вещах. Тогда ему, скорее всего, просто не захотелось вмешиваться, и все. Вы ведь сами имели удовольствие разговаривать с ним, когда его задержали, и наверняка убедились в том, что он никакой не революционер, иначе вы бы не разрешили отпустить его.

— Я не подписывал никакого разрешения.

— Но кто-то должен был его подписать. Полковник вплотную приблизился к столу, скрестив руки на груди.

— Я об этом не знаю. — Его голос сразу сделался строже.

— О чем вы говорите? Он что, сбежал? — Фелиситэ смотрела на него, широко открыв глаза, стараясь понять, куда он клонит и как это может отразиться на судьбе ее отца.

— Похоже, он спокойно вышел и исчез, пока охранники сражались с женщинами, которые буквально осадили казармы в надежде узнать что-нибудь о судьбе своих мужей. А почему дверь оказалась незапертой, нам еще предстоит выяснить.

— Если такое случилось однажды, это может повториться снова, — нерешительно предположила Фелиситэ.

— Нет, вы ошибаетесь. Теперь казармы охраняют специально подобранные люди, самые надежные из моей роты.

— О да, — воскликнула девушка с отчаянным безрассудством, — чтобы больше никому не удалось спастись! Все эти адвокаты, плантаторы и торговцы должны страдать в назидание всем нам! Иначе ни вы, ни О'Райли просто не успокоитесь.

— Приказ найти и наказать зачинщиков восстания отдал сам король Карлос. Так что мы с генерал-губернатором арестовали этих несчастных не по собственной злой воле. Я только выполнил приказ моего прямого начальства, который, в свою очередь, получил письменные распоряжения из Испании.

— Распоряжения, — с презрением проговорила Фелиситэ, — оправдание для тех, кто руководил этим делом, сознавая, что поступает несправедливо. Неужели вы в самом деле надеетесь, что я с вами соглашусь?

— Но такова правда.

Напряжение, тревога и бессильная злоба, накопившиеся в душе Фелиситэ за последние дни, заставили ее позабыть об осторожности.

— Что вы понимаете о правде, вы, наемный вояка, привыкший к обтекаемым фразам, позволяющим вам забыть угрызение совести, обрекая людей на смерть?

— Вы считаете, я лгу?

Взгляд Мак-Кормака сделался мрачным, хотя в голосе его по-прежнему звучали металлические нотки. Фелиситэ решила, что зашла слишком далеко. Она опустила ресницы и закрыла лицо ладонью.

— Я сама не знаю, что говорю. Просто… Все случилось так быстро, и я очень переживаю за отца. Почему? Почему обязательно он? За что он должен страдать? Он не фанатик и не мятежник, а тихий и мирный человек. Он любит читать, увлекается различными идеями, но он не собирался устраивать революцию.

— Иногда именно такие люди становятся наиболее опасными. — Теперь полковник Мак-Кормак, казалось, говорил мягче. — Не надо отчаиваться, мадемуазель. Тех, кто содержится под арестом, будут судить в соответствии с их поступками. Если ваш отец действительно не виновен, как вы утверждаете, это найдет свое отражение в приговоре. Его могут оправдать, или ему придется провести в тюрьме всего несколько лет.

— Несколько лет в тюрьме и конфискация всего имущества, всего того, что ему удалось нажить! Значит, я должна уповать на эту маленькую милость? Если от нее так много зависит, можно узнать, кто возьмет на себя роль судьи, в руках которого будет находиться жизнь моего отца?