Патриция Гэфни - Прекрасная обманщица

– До чего же вы складно выражаетесь! Фредди мне говорил, что вы лорд или что-то вроде того. Как видно, он не соврал.

Не обращая внимания на ее болтовню, Бэрк раскрыл один из коробов на вьючной лошади и вытащил из него тяжелый, стянутый узлом сверток. В расправленном виде сверток оказался широчайшим плащом тонкого серого сукна с капюшоном, подбитым черным бархатом.

– Вот, – сказал Бэрк, окутав плащом ее плечи и скрепляя на груди обшитую тесьмой застежку, словно перед ним стоял манекен. – Та добрая душа, что снабдила тебя платьем, не нашла в своем гардеробе женского плаща или салопа. Так что придется тебе первое время довольствоваться вот этим.

Кэтрин провела ладонями по полам плаща, словно удивляясь мягкости ткани.

– Отличная штука, – признала она сквозь зубы, – но, как я понимаю, она вроде бы ваша? Вы что же, с себя его сняли, чтобы мне отдать? Стало быть, для себя у вас ничего не осталось? Нет-нет, возьмите назад… Ой!

Не говоря ни слова, Бэрк бесцеремонно подхватил Кэтрин и усадил ее в седло, потом подогнал длину стремени и просунул в него ее ногу, самым фамильярным образом схватив ее за лодыжку.

– Вожжи держи вот так, – сурово приказал он, вложив поводья ей в руки и сжав вокруг них ее пальцы, как будто она была ребенком.

Кэтрин пришлось скрыть улыбку.

– Вот так?

– Нет, черт возьми, вот так!

– Вот так? Да, сэр, я поняла. Вы уж не обижайтесь, майор Бэрк, да только учитель из вас никудышный, Юэн куда лучше. Он на меня так не злился и не рычал!

Ворча себе под нос что-то неразборчивое, Бэрк отошел от нее и вскочил на своего серого жеребца с мощными задними ногами и изящной умной головой. Однако ее лошадь тоже совсем неплоха, решила Кэтрин. Добрая кобыла, с широкой грудью и крепкими ногами. Ей пришло в голову, что, если дело дойдет до скачки наперегонки, она заставит майора Бэрка попотеть.

Они выехали по разъезженной, раскисшей от дождей дороге на восток, по направлению к Дамфризу, до которого было миль десять-двенадцать. Оттуда им предстояло повернуть на юго-восток в обход залива Солуэй-Ферт. Если погода не ухудшится, подумал Бэрк, к ночи они доберутся до Гретна-Грин, а утром пересекут границу и, обойдя стороной Карлайль, направятся на юг, в графство Камберленд. Впрочем, все будет зависеть от погоды. Бэрк бросил хмурый взгляд на небо. Свинцовые тучи, нависшие прямо над головой, ничего хорошего не предвещали. Слава Богу, девчонка крепко сидела в седле, а не подскакивала на каждом шагу, как поплавок. Он глазам своим не верил, глядя, как ловко она управляется с поводьями, как легко и грациозно держится. Видимо, некоторые люди – прирожденные наездники, и хорошо, что она – одна из них.

Какое-то время они молча ехали по отлогим склонам Южной Шотландии. По пути им встретились лишь несколько небольших селений. Местные жители занимались в основном овцеводством, хотя в долинах было сколько угодно прекрасных пахотных земель. Оглядывая плавные очертания невысоких холмов и узкие лесистые долины, Кэтрин решила, что этим местам, хотя они, конечно, очень милы, все-таки чего-то не хватает. Пейзажи ее родного нагорья, суровые, неприветливые и скудные, казались ей неизмеримо более волнующими и прекрасными.

Впервые за последние три месяца она вдруг с неумолимой ясностью осознала, что скорее всего никогда больше не увидит столь дорогой ее сердцу фамильный замок Дарраф и уж тем более не сможет в нем жить. После казни отца все его земли и другие владения были конфискованы, а им с матерью пришлось срочно перебраться из Инвернесса в Эдинбург. Они не страдали от бедности, потому что все неотчужденное состояние ее деда целиком перешло к ней по наследству, как только ей исполнилось двадцать лет. Но в Эдинбурге Кэтрин пала духом, жизнь в городе казалась ей пустой и лишенной смысла.

Ослепленная горем, погруженная в печальные размышления, она ехала, не замечая ничего вокруг. Боль пронизывала ее кинжалом при мысли о том, что не только Дарраф потерян для нее навсегда. Ей никогда больше не суждено было увидеть своего доброго отца, Рори, Майкла… И даже матери у нее, в сущности, больше не было: не в силах вынести обрушившейся на нее утраты, Роза Макгрегор лишилась рассудка.

Но одна мысль, с которой Кэтрин не расставалась ни на минуту за последние три месяца, терзала ее больнее всего: ужасная мысль о том, что она сама, пусть и косвенно, виновата в смерти отца. На протяжении последних четырех лет она вслед за матерью ежедневно и ежечасно попрекала, бранила и стыдила его, призывая принять прямое участие в борьбе якобитов за возвращение короны Стюартов. Будучи главой клана инвернессширских Макгрегоров, настаивала она, он просто обязан собрать их под знамена Карла Стюарта. Если бы не эти бесконечные попреки и увещевания, добродушный ученый чудак никогда не покинул бы своей любимой библиотеки и не взялся бы за чуждое ему дело, приведшее его к гибели. Теперь-то она понимала, что так поступать не следовало, но тогда ей казалось, что нет иного способа отомстить англичанам и помочь повстанцам. Кэтрин была женщиной и не могла сама отправиться воевать. Поэтому она толкнула на борьбу своего престарелого отца и тем самым послала его на верную смерть. И все ради громких слов о патриотизме и мерности долгу. С бременем этой вины ей предстояло жить до конца своих дней.

Обычно Кэтрин не позволяла себе предаваться горестным мыслям, запрятанным глубоко в душе, и впадать в отчаяние; она и сама не понимала, почему горькие воспоминания нахлынули на нее в столь неподходящий момент. Бэрк оглянулся на нее, и она отвернулась, чтобы укрыться от его взгляда. Но майор остановил коня, дожидаясь, пока она не поравняется с ним.

– Ты не заболела? – спросил он, нахмурившись.

Кэтрин с трудом проглотила ком в горле; ее сердце было переполнено печалью.

– Нет, я не заболела.

Она улыбнулась дрожащими губами, ее глаза, полные непролитых слез, сияли чистейшей синевой. Бэрк посмотрел на нее, но ничего не сказал.

– Вроде бы начинаю смекать, что это за штука – ездить верхом, – сумела она беспечно добавить через минуту, наклонившись вперед и похлопав кобылу по загривку.

– Да я уж вижу, – согласился он.

Еще четверть мили они проехали в молчании. Убедившись, что девушка пришла в себя, Бэрк заговорил снова:

– Опять у тебя изменилось произношение.

Кэтрин бросила на него недоуменный взгляд.

– Когда сказала «Нет, я не заболела».

Щеки у нее запылали.

– К тому же ты слишком часто краснеешь, – настаивал он. – Признайся, этот твой грубый говор – всего лишь притворство. Хватит ломать комедию, это так утомительно… для тебя же самой. Нам предстоит долгий путь; ты только подумай, насколько тебе станет легче, если ты оставишь эти игры и перейдешь на обычный язык.