Полина Федорова - Вологодская полонянка

— У бека Ширина есть мое письмо к великому сеиду, — сказал Мохаммед-Эмин, уже понимая, к чему клонит жена. — У твоего брата, мне кажется, нет оснований отказать мне.

— Ты же знаешь, Юсуф не очень-то благоволил к тебе из-за твоей дружбы с урусским улубием Ибаном, — заметила Таира. — А выходцев из Орды, коим является Булат Ширин, он вообще терпеть не может. И не исключено, что брат просто не примет бека Ширина… Ехать надо мне.

— Ширин сделает все как надо, — произнес, нахмурясь, Мохаммед-Эмин. — А нам с тобой надо позаботиться, чтобы успеть отменить джиен.

Хан задумался и не увидел, как блеснули искорками глаза Таиры. Однако чуть позже, посмотрев на нее, он понял, — жена что-то задумала.

— Не надо отменять праздника, любимый, — бросила Таира на мужа быстрый взгляд. — Есть тут у меня задумка. На одной из пагубных струн Урусов сыграть. Как они говорят, авось выгорит. — На мгновение она умолкла, и, чтобы избежать вопросов Мохаммед-Эмина, сказала: — Что же до бека Ширина, то он, конечно, сделает все, что от него зависит, но я сделаю это быстрее и лучше.

Она произнесла это твердо, как будто дело уже решено и не требует обсуждений. Потом заглянула мужу в глаза и взяла его ладонь в свои руки. Ладонь была крепкой и сухой, пальцы сильными и шероховатыми. И как они могли быть столь ласковыми еще час с небольшим назад?

— Брат, несмотря на его нелюдимость, очень привязан ко мне, — продолжила она тихо и, как ей казалось, убедительно. — Я уговорю его быстро, за одну беседу, так что никаких переговоров не понадобится, и мы выиграем немного времени. Он и за Ильхама-то меня отдал не столько потому, что это для державы шибко нужно было, сколько из-за желания поскорее избавиться от меня, потому как знал, что все, чего мне хочется, я от него добьюсь. Упросила же я его приехать в Казань и тем самым признать тебя ханом, когда ты у улубия московского в служилых царевичах числился. А теперь, когда неверные угрожают державной столице, мне и труда-то особого не понадобится убедить его помочь тебе. Так что не раздумывай, великий хан и любимый муж мой, — к сеиду поеду я и ополченцев приведу тоже я. Ты только не отменяй джиен. Пусть люди готовятся к празднику, пусть везут товары и ставят шатры на Арском поле, пусть будет все как всегда…

— Но ты мне объяснишь, что ты задумала?

— Конечно. Как только вернусь и приведу помощь.

— Возвращайся скорее…

И снова стелется под копытами коня пыльный юл, и ветер в лицо, и кажется, вот она, жизнь, а все, что случилось до этого, ну, кроме, конечно, любви к Мохаммеду-Эмину, пустое и ненужное. И вновь тебе четырнадцать лет, а впереди дорога, долгая и счастливая…

А вот и Шумбут, который по сравнению с Итилью кажется хилым ручейком. Как здесь все знакомо: топкий берег, поросший камышом и осокой, мосток для полоскания белья, одинокая сосна с белесой чешуей коры и слишком высокими ветвями, чтобы до них можно было допрыгнуть и даже этот камень-валун, о который некогда поранил ногу норовистый Хум.

На сеидовом дворе — тишина. Только в медресе при мечети чувствуется какая-то жизнь и слышится голос хальфа-учителя, нараспев читающего знакомый с детства дастан:

Начало наших начал — на берегах великой реки Амур; а первый наш бий — Боян, который прожил всю жизнь,

но не нажил сынов. И вот когда настало ему время вернуться к Творцу, и алп Хурса — вестник смерти — был уже в полдня пути от дома Бояна,

стал молить старый Боян бога неба Тенгре,

чтобы ниспослал тот ему наследника-сына…

«…И потемнело небо, — всплыли в памяти Таиры строки старого дастана, — и настала страшная буря, и выбросило бурей к дому Бояна огромную рыбу, и вышел из левого уха сей рыбины младший сын Творца Иджик, от коего пошел славный булгарский род Дуле…»

Медленно приоткрылись тяжелые двери дворца, и старый джур, помнящий, верно, еще времена, когда отец Юсуфа эмир Абдул-Мумин впервые взял в руки саблю, поклонился и произнес:

— Великий сеид ждет тебя, ханбике.

И снова наматывается на копыта резвого скакуна серая лента юла, только теперь за спиной Таиры не горстка ханских джур в панцирях и шлемах, а восемь тысяч отборных воинов-батыров, кои не единожды уже обагрили кровью ворога свои острые сабли.

Она усмехнулась, вспомнив разговор с братом.

Юсуф провел ее в свои покои, усадил напротив, пододвинул пиалу с медовым шербетом и сладкими орешками и, перебирая четки, по своему обыкновению, стал смотреть куда-то вбок. Таира, справившись о его здравии, начала без всяких предисловий:

— Казани и всему ханству грозит большая опасность, великий сеид. Огромное войско московитов подходит к городу и вот-вот осадит его. У хана очень мало людей, и он просит тебя помочь ему.

Она все же поймала взгляд брата и уже не отпускала его, стараясь по взору Юсуфа понять, о чем тот думает и как следует вести себя с ним. Но взор великого сеида был как всегда бесстрастен.

— Чем же я, наислабейший из всех созданий Творца, могу помочь ему? — почти искренне удивился Юсуф. — Дела мирские не в моей власти.

— Нам нужны воины, великий сеид, — нахмурила брови Таира. — Иначе урусы захватят Казань.

— Смертному не дано понять помыслов Всевышнего, — продолжал перебирать четки Юсуф.

— Послушай, брат, все очень серьезно, — жестко глядя в глаза Юсуфа, произнесла Таира. — Правоверные должны держаться друг друга. И если один за другого не заступится — все сгинем и веру нашу на поругание неверным отдадим. Ты ведь, великий сеид, не хочешь этого?

Юсуф отвел взгляд от сестры и, сколько ни старалась Таира снова поймать его, ей это не удалось.

— Великий хан и я просим: разошли письма чаллынским и черемшанским баликбаши. Молю тебя, отпиши им, что страшная угроза нависла над Казанью и что приехал от хана посланник просить помощи — пусть дадут воинов и оружие. Иначе, — она поудобнее устроилась на подушках, — я отсюда никуда не уйду.

Юсуф, наконец, посмотрел на сестру. Долго, пристально. Та сидела, упрямо упершись взглядом в пол и сдаваться не собиралась. Сеид усмехнулся одними глазами, громко вздохнул.

— Я тебя понял, сестра.

Таира подняла загоревшийся надеждой взор, но сеид опять смотрел куда-то в сторону.

— Покои твои готовы, — медленно произнес он, поднимаясь с подушек. — Помнишь, наверное, как пройти-то?

— Помню, великий сеид, — вскочила с ковра Таира. — Так ты поможешь?

— Отдохнешь с дороги, себя в порядок приведешь, — словно не расслышав вопроса, произнес Юсуф. И немного помолчав, добавил: — Не годится женщине в платье мужском перед мужчинами являться.