Джулия Гарвуд - Прекрасный принц

– Почему бабушка волновалась, что ее брат повлияет на вас?

– Почему? Да потому, что он не такой, как все.

– Понятно, – ответил Лукас, не придумав больше ничего подходящего.

– Мой двоюродный дедушка прекрасный учитель и дал мне множество ценных уроков.

– А именно?

– Он научил меня играть на фортепьяно в высоком стиле. Лукас не засмеялся.

– Я думаю, это очень пригодится в великосветских салонах Бостона.

Ей показалось, что в его голосе прозвучало снисхождение.

– Он также научил меня хорошо владеть ружьями и пистолетами, мистер Росс, – заявила она. – И если бы нам пришлось жить на границе, я смогла бы постоять за себя. Он прекрасно натренировал меня.

– И вы могли бы выстрелить в человека? Она ответила не сразу, а подумала минуту.

– Думаю, что могла бы, – сказала она наконец. – В зависимости от обстоятельств.

– Каких же обстоятельств? – Он не сумел сдержать улыбку. Невозможно было представить себе ее с ружьем в руках, а уж тем более – стреляющей из него.

Тэйлор решила, что ее собеседник издевается над ней. Иначе почему он улыбается? Она застыла от обиды, а потом с жаром кинулась отстаивать свою точку зрения:

– Если бы я защищала кого-нибудь, кого люблю, то почти наверняка могла бы стрелять и ранить… Конечно, мне бы этого не хотелось, – добавила она поспешно. – Однако я бы это сделала. А вы? Вы могли бы отнять жизнь у другого человека?

– Даже не моргнув глазом, – без колебаний ответил он.

Не то, что сказал Лукас, а то, как он это произнес, испугало и обескуражило Тэйлор. Он проговорил это настолько небрежно, как если бы они говорили о погоде. И она не удержалась и спросила:

– Вы убивали кого-нибудь? Он закатил глаза к небу.

– Я участвовал в войне с Югом, Тэйлор. Конечно, я убивал.

– Ну, это из чувства долга, – проговорила она с облегчением. – Я много читала о конфликте между штатами.

– Значит, вас назвали в честь вашего деда? Стало ясно, что он хочет поменять тему разговора.

Она с удовольствием подыграла ему.

– Да.

Он кивнул в ответ, больше ничего не сказал, только крепче сжал ее руку и зашагал вперед, пробиваясь сквозь толпу. Она старалась смотреть под ноги и одновременно не спускала глаз с парохода. Дважды она споткнулась. Во второй раз Лукас это заметил. Тогда он замедлил шаг, а когда толпа начала напирать на них, обнял Тэйлор рукой за плечи и притянул к себе.

До нее полностью дошло, что с ней происходит, только когда они уже стояли рядом среди других пассажиров на палубе катера, который должен был доставить их на борт «Эмеральда». Вообще-то в другое время она была бы в ужасе. Обычно собираясь что-либо сделать, она так волновалась и столько раз прокручивала в уме план действий, что он стирался, как старые четки. Но на сей раз у нее не было ни малейшего сомнения. Мадам предложила идею этого замужества, и она сразу на него согласилась. А теперь – что сделано, то сделано.

Она была довольна и спокойна. И не чувствовала ни малейшей грусти или сожалению от того, что расстается с родиной. Она не станет даже с тоской смотреть на удаляющийся берег, как это делали сейчас другие молодые леди рядом с ней. Одна молодая женщина прикладывала носовой платок к уголкам глаз. Другая рыдала в открытую. Тэйлор, напротив, хотелось смеяться, она с трудом сдерживала радость. Ее переполняло чувство собственной правоты и уверенности в том, что она делает. Рука Лукаса все еще лежала у нее на плече. Она пододвинулась чуточку поближе, чтобы сильнее ощутить тепло, исходящее от него. Ей даже захотелось положить голову ему на плечо, до такой степени она чувствовала себя с ним в безопасности; правда, она так и не могла заставить себя думать о нем как о муже, но это не имеет большого значения, решила она, потому что ведь все равно скоро они расстанутся.

Тэйлор подумала о малышках. Еще немного – и она снова сможет их обнять. Интересно, узнает она их или нет? Когда видела их в последний раз, они еще даже не умели ползать. А теперь уже наверняка говорят и ходят. Девушка закрыла глаза и произнесла молитву, благодаря Господа за то, что она, наконец, в пути, а потом произнесла еще одну – в ожидании новой жизни, котирую ей предстояло начать.

Она заберет девочек, как только прибудет в Бостон, а потом отвезет их в безопасное место. Спрячет их там, где дяде Малькольму не придет в голову искать.

Вдруг в голове ее мелькнула мысль. Редемпшен – Избавление, Освобождение. Господи, как это прекрасно звучит. Может, это и есть прибежище, которое она искала? Она тихонько вздохнула. Избавление. Редемпшен.

3

Ведь милосердие – признак благородства.

Леди Виктория Хелмит не сумела толком наложить на себя руки. Ее попытка с треском провалилась.

Ничего удивительного, ибо, видит Бог, она точно так же с треском испортила и всю свою жизнь, как и предсказывали ее родители. О, если бы они только могли видеть ее сейчас. Они бы наверняка посмеялись как следует, а потом бы удовлетворенно поджали губы. Их своенравная, никудышная дочь оправдывала все их ожидания. Она не сумела даже перестать плакать, пока искала подходящую опору, чтобы перелезть через заграждение и броситься в океан. Виктория полностью соответствовала тому, что говорили о ней ее родители, и даже больше. Оказалось, она еще и трусиха.

Со стороны она выглядела женщиной, у которой есть все. Она имела божественную внешность – поразительно миловидная, рыжеволосая, а глаза блестящие и зеленые, как трава в Ирландии весной. Эти краски она унаследовала по материнской линии. Ее бабушка Эйсли была родом из графства Клэр. Высокие скулы Виктории и ее аристократические черты тоже достались ей по материнской линии, но от деда. Он родился и вырос в небольшой провинции на севере Франции. И так как родственники бабушки не могли даже произнести имени этого француза без крепкой и громкой брани, а дедушкина семья с таким же презрением отзывалась о бестолковых и несдержанных в выпивке ирландцах, то когда влюбленные поженились, они поселились в Англии, так сказать, на нейтральной территории.

Пока ее бабушка и дедушка были живы, Викторию безгранично баловали и любили. Ее дед любил хвастать, что она унаследовала склонность к драме и любовь к Шекспиру от него, а бабушка с таким же восторгом заявляла, что горячий нрав и страстная натура достались внучке от нее.

Однако для своих родителей Виктория не была, что называется, зеницей ока. Ну, на улицу они, конечно, ее бы не выкинули. Но считали своим позором и бесчестием. Они говорили ей, что их тошнит от одного ее вида. Они обзывали ее всеми мерзкими словами, какие только приходили на ум. Но только одно из них застряло у нее в памяти накрепко и вспоминалось постоянно. Они утверждали, что она всегда была, есть и будет дурой.