Мишель Моран - Дочь Клеопатры

Ознакомительный фрагмент

Октавиан кивнул.

— Александр и Селена.

— Красивые, — растерянно заморгала она.

Марцелл рассмеялся.

— А ты чего ожидала? Двух горгон?

Октавия сошла по ступеням прямо к нам. Мы с братом невольно попятились. Впрочем, ее лицо было совершенно лишено злобы.

— Знаю, вы пережили ужасное путешествие. Однако добро пожаловать в Рим, — улыбнулась она и повернулась к брату, смотревшему на нас ледяными глазами. — Идем?

Все последовали за ней к портику. Мы с Александром шли позади, но, разумеется, привлекали к себе общее внимание. Женщины и девушки вытягивали шеи, чтобы нас рассмотреть; Юба даже посторонился, давая одной из них лучший обзор.

— Дочь Цезаря, Юлия, — шепнул Александр.

Редкая, необыкновенная красота выделяла ее среди множества привлекательных особ. Волны темных волос так и переливались на солнце, огромные черные очи были обрамлены длинными ресницами, и даже губы — тонкие или чересчур маленькие у прочих членов ее семьи — были безупречной формы. Юлия переводила взгляд с меня на Александра и обратно. Марцелл подошел к ней, шепнул что-то на ухо, и она захихикала. Внезапно я ощутила досаду, но не успела понять почему.

Октавиан поднял руку и громко произнес:

— Раз уж вам интереснее посмотреть на детей Клеопатры, нежели на меня… — Все тут же принялись горячо возражать, однако он беззлобно продолжил: — То я, так и быть, представляю их вам. Царевич Александр Гелиос и царевна Клеопатра Селена!

На нас обратились десятки взглядов. В толпе было по крайней мере несколько человек примерно нашего возраста.

— Великий Юпитер! — воскликнула Юлия. — Как они одеты!

— По-гречески, — пояснил Марцелл. И запоздало предупредил: — Они превосходно понимают латынь.

Щеки девушки порозовели.

Из толпы выступил статный мужчина в багряной тоге.

— Но ведь это…

— Римские граждане, — сухо проронил Цезарь.

— Ужас какой-то, — бросил мужчина. — Ну и парочка. Особенно мальчик.

— Мало тебе мальчишек на невольничьих рынках, Меценат? — Октавиан огляделся. — Может, кто-нибудь нас представит?

Марцелл охотно шагнул вперед, но Ливия опередила его, вытолкнув перед собой другого юношу. Тот недовольно сбросил с плеча ее руку:

— Что ты делаешь?

Наверное, один из сыновей, догадалась я.

Ливия сжала и без того тонкие губы.

— Цезарь спрашивал, не представит ли нас кто-нибудь.

— И лишь потому, что Марцеллу этого захотелось, я должен желать того же? Может, и в остальном ему подражать? Проигрывать на скачках подарки Цезаря, например?

Марцелл издал беспокойный смешок.

— А что плохого в игре на скачках?

— Ничего, если соблюдаешь приличия, — нахмурился Октавиан.

В его словах послышалось неодобрение. Племянник слегка покраснел, а потом все-таки представил нам собравшихся в портике, начиная с Тиберия, отпрыска Ливии, стряхнувшего ее руку. Он и его девятилетний брат Друз как две капли воды походили на мать — такие же остроносые и тонкогубые. И хотя мы ни за что на свете не запомнили бы сразу столько имен, Марцелл продолжал рассказывать. Наши сводные сестры, Тония и Антония, робко льнули к Октавии; ни одна из них даже близко не напоминала открытого и общительного отца. Кроме того, здесь была Випсания, маленькая дочка Агриппы, мама которой скончалась родами, и множество пожилых мужчин, чьи громкие имена я часто слышала в Мусейоне: Гораций, Вергилий и прочие.

Стоило Марцеллу замолчать, как Ливия протянула руку к мужу:

— Тебя ожидает приветственный пир.

Юлия тут же надула губки.

— Я еще не расспросила Марцелла о путешествии.

— Вот и расспросишь вечером, — процедила супруга Цезаря.

Девушка посмотрела на отца, однако тот не стал возражать.

Когда они удалились в сопровождении Агриппы и Юбы, а также дюжин рабов и рабынь, Октавия мягко сказала:

— Марцелл, покажи Александру и Селене их комнату.

Как только доставят вещи, я приду и сама помогу нашим гостям собраться на пир. Ну что, — обратилась она к маленьким девочкам у своих ног, — соберем розы для украшения стола?

И те наперегонки побежали прочь.

А мы пошли за Марцеллом по длинному коридору. Мозаичные узоры на полу складывались в слово «SALVE», приветствуя гостей Октавиана.

— Это вестибул, — пояснил племянник Цезаря.

Следующую комнату с колоннами он назвал атрием. Отверстие между стропилами в потолке пропускало солнечный свет. По полу тянулись терракотовые канавки, ведущие к мраморному бассейну.

— Часто у вас идут дожди? — спросила я.

— Ну, летом… почти никогда. Зато зимой наши улицы утопают в грязи. — Марцелл указал нам еще на несколько дверей. — Здесь гостевые комнаты и таблинум, у мамы там рабочий письменный стол. Вон там — ларарий.

— А что это?

Сквозь приоткрытую дверь мы заметили длинный стол из полированного дуба.

Марцелл удивленно повернулся к Александру.

— Неужели в Египте такого нет? Это место, где мы по утрам приветствуем лар. — Увидев наши лица, он прибавил: — Лары — это духи предков, охраняющие домашний очаг и семью. Каждый раз, просыпаясь, мы предлагаем им хлеб и вино.

— И что, они радуются? — из любопытства спросила я, разглядывая длинный гранитный алтарь в нише и бюсты древних Юлиев.

— Об этом лучше спросить рабов, — рассмеялся Марцелл. — Ведь угощение в конце концов достается им.

После атрия мы опять вышли под открытое небо, в перистиль, посередине которого зеленел длинный сад с фонтаном, исполненным в виде мраморных львов, изрыгающих воду из пастей. Под сенью густой листвы укрывались бронзовые скульптуры. На скамейках, в тени увитых виноградными лозами решеток и пышно цветущих кустов, полулежали мужчины. Они молча подняли ладони, приветствуя нас, и племянник Цезаря пробормотал:

— Мамины строители.

В самом конце портика располагался триклиний (здесь обедали все домашние), а за ним, ближе к баням, — еще комнаты.

— Это моя спальня, — рассказывал Марцелл. — Это мамина. — Он указал на широкие створки, украшенные садовым пейзажем. — А это ваша.

Деревянная дверь распахнулась, и Александр не удержался от изумленного вздоха.

Комната была просто великолепна. Прикрытые занавесками окна выходили на балкон, где в расписных урнах росли пальмы самых разных видов. В Египте нам не доводилось видеть ничего подобного. Одна-единственная картина, три широкие кушетки вместо кроватей — и все-таки подлинно роскошная обстановка: четыре кресла, украшенные слоновой костью; светильники в виде трехголового Цербера, несущего пламя на кончике бронзового змеиного хвоста; складной стул из кедра, три столика и столько же тяжелых сундуков. Комнату готовили для троих, вот только Птолемей не доплыл до Рима. Я сморгнула слезы с ресниц, отгоняя мысли о родине. Северную стену покрывали росписи со сценами из Гомера, чтобы, засыпая, мы могли вспоминать величайшего поэта, рожденного на греческой земле. Мне удалось различить Агамемнона, Ахиллеса и даже Одиссея.