Хазарский меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая

их конницей не сумели преградить путь войску западных русов, то едва ли они ждут этого от маленького Тархан-городца. Скорее Азар-тархан будет рад, если они сохранят городец и волость от разорения, совершить которое Амунду будет совсем не трудно.

Однако звать его к себе на пир, как было задумало, сочли неосторожным: незачем давать хазарам повода заподозрить тархановцев в измене, в этом многие признавали правоту Хастена. Порешили, что Ярдар, Завед и Ольрад снова поедут к Амунду, разузнают у него как можно больше о том, что случилось на Итиле и переволоке – главное, из-за чего вышла рать, – и постараются добиться мира для Веденецкой волости.

* * *

Вернулся Ярдар со спутниками, еще сильнее убежденный, что искать ссоры с пришлыми русами совсем ни к чему. Убедил его даже не разговор с Амундом, а вид доспехов поединщика-буртаса, которые им показали в княжеской веже. Доспехи эти были столь огромны, что тархановцы, впервые их увидев, не удержались от возгласов. Панцирь из толстой грубой кожи с железными пластинками, наруч для правой руки, поножи, булава с бронзовым навершием – все это было сделано для человека намного больше обычной величины, для истинного волота. Однако хозяин всего этого был побежден и убит – о чем свидетельствовало то, что его доспех стал добычей Амунда, – а плеснецкий князь не получил ни одной раны. И, как тайком прикинул на глаз Ольрад, привыкший, как кузнец, оценивать такие вещи, тот неведомый буртасский паттар несколько уступал Амунду ростом.

В Тархан-городце не было никого, кто мог бы хоть отдаленно равняться с Амундом плеснецким родом и положением, мысль о такой стычке казалась нелепой. Он был князем, и никогда еще превосходство высокого рода не выражалось так ясно в телесном превосходстве; сам исполинский рост его выдавал признанного собеседника богов. Где сходятся в поединке волоты, простым людям лучше держаться в стороне.

– Что же за причина… толкнула вас… хакан-бека… на такое… недоброе дело? – в колебаниях между любопытством и осторожностью допытывался Ярдар.

Важнее всего было выяснить, касается ли причина вражды их здесь, в Тархан-городце.

– Его гриди-бохмиты желали отомстить нам за тех бохмитов, которые живут на Хазарском море, – пояснил Амунд, все так же полулежа на ковре в дальней части шатра. Гости сидели перед ним на другом ковре, а телохранители устроились по сторонам от господина, держа мечи на коленях и топоры под рукой. – Так нам рассказали пленные. Но мы не очень им поверили. Если бы они заботились о своих единоверцах, то им стоило бы напасть на нас, еще пока мы шли на полудень, к морю, три лета назад. Нападать, когда уже дело сделано, стоило только ради нашей добычи. Они ведь выждали, пока мы отдадим Аарону половину всего, как было уговорено. Убедились, что у нас есть добыча и она хороша. И тогда уж пришли, желая получить против всяких уговоров и вторую половину. Но им не так повезло, как они думали. Многие из них расстались там с жизнью и сами стали нашей добычей.

Ольрад уже заметил, что поверх гурганского кафтана Амунд подпоясан хазарским поясом с золочеными накладками в виде головы барса и другими, с изображением ростка. Такие он не раз видел у знатных хазар, в чьей власти два или три крупных рода, а значит, несколько тысяч воинов. К Амунду такой пояс мог попасть только как военная добыча. Был ли он снят с тела того неведомого соперника в поединке или попал к Амунду после сражений на Итиле? Ольрад не посмел задавать вопросов.

Насчет намерений самого Амунда тревоги тархановцев вскоре улеглись. Спокойствие его отдавало пренебрежением: в них он не видел себе ни соперников, ни достойной добычи. Это не могло быть приятным Ярдару, который привык к почетному положению своего рода в этой волости, составлявшей для него весь обитаемый мир. Но Амунд пришел из Сумежья – того, что за краем, того, что не принадлежит к человеческому миру. Его огромный рост, черты лица, даже доспехи соперника – шкура побежденного чудовища – говорили о том же. Тархановцы взирали на него не без страха, и этот страх перед потусторонним не прошел даже тогда, когда они убедились, что разорять Тархан-городец он не собирается.

– А может вслед за вами вернуться еще кто-то из вашего войска? – спросил Завед. – тысяч пять же уходило, неужто прочие все полегли?

– Сомневаюсь, чтобы еще кто-то вернулся, – Амунд качнул головой. – Войско из Хольмгарда после битвы близ города Итиля насчитывало с две тысячи копий, да, Хавлот? – Он глянул на своего ближайшего сподвижника, мужчину с носом-клювом на продолговатом лице и вечно встревоженным выражением, и тот кивнул. – Их было даже больше, чем нас. Они шли по Итилю позади нас, все больше отставая. Мы думаем, – он опять глянул на Хавлота и Жизномира, с которыми часто обсуждал все эти возможности, – что войско хакан-бека могло настигнуть их… и разбить окончательно. Но в том сражении хазары могли сами потерять слишком много людей, или времени, или того и другого, и решили, что нас им уже не догнать и не одолеть. Поэтому нам удалось уйти – нам уже никто не мог преградить путь, кроме тех буртасов. Но не думаю, что люди Олава еще вернутся. Если кто-то из них уцелел в битве, то попал в полон.

Этому ответу тархановцы тайком порадовались, но и встревожились. Если те неведомые «люди Олава» – здесь слабо представляли, что это за Олав и где живет, – все же вырвутся из когтей смерти и придут, и если их будет хотя бы несколько сотен, уцелевших из двух тысяч… да хотя бы одна сотня! – они-то посчитают Тархан-городец и достойной, и посильной добычей. И тогда с ними едва ли удастся так мирно разойтись, как с Амундом.

– И как ты полагаешь, Амунд, может ли так быть, чтобы вы и хакан-бек докончили мир[12]? – уже под конец решился спросить Ярдар.

Осознав, что произошло, он начал соображать и насчет последствий, грозящих Веденецкой волости. И были они так значительны и неприятны, что не хотелось верить.

– Это не мое дело, – Амунд нахмурился, будто не желая рассуждать по пустому поводу. – У меня и не было торгового мира с хазарами, они от меня слишком далеко. Будет мир восстановлен, не будет – это забота Хельги киевского. Это у него, а не у меня, хазары вероломно убили сына-наследника… но потому-то я и сомневаюсь, что он скоро захочет мириться. У него готовилось докончание с греками, когда мы отправлялись в путь. Если с ними все улажено, то