Герман Воук - Марджори в поисках пути

— Не хочется заходить сюда вместе с таким попрошайкой, а?

— Пожалуй, зайду на минутку.

— Вот это да! Приятный сюрприз!

Он провел ее мимо стойки, где двое унылых мужчин в комбинезонах тянули пиво, в заднюю комнату и усадил на скамью у маленького стола рядом с окном. Стол был покрыт испачканной скатертью в красно-белую клетку.

— Просила посидеть в укромном местечке — пожалуйста. Что дальше?

— Ну и свинарник! — Марджори с отвращением посмотрела на голые стены в бурых разводах, беспорядочно расставленные столы и стулья, лампы без плафонов и многочисленные плакаты, вставленные в окнах и рекламирующие пиво. Повсюду стоял кислый пивной дух.

— Я думала, все знаю о твоих пристрастиях, но это…

Появилась пожилая грузная женщина, вытиравшая руки о фартук. Ноэль заказал устрицы и двойное канадское виски. Женщина удалилась.

— Боже мой, я думала, ты просто дурачишься. Устрицы и виски — разве это завтрак! Ты убиваешь себя. Возьми лучше кукурузных хлопьев.

— Это лучший в мире завтрак, — заявил Ноэль. — Кукурузные хлопья, да будет тебе известно, отравляют Америку и вызывают рост нервных расстройств. Ты знаешь, что это такое, кукурузные хлопья? Я тебе не рассказывал, как их делают?

У Марджори не было ни малейшего желания выслушивать очередную дурацкую импровизацию Ноэля, хотя обычно они забавляли ее.

— Нет, но все же заказал бы ты лучше кукурузных хлопьев, если они, конечно, найдутся в этой дыре. Не надо устриц и виски.

— Итак, дорогая, это случилось холодным темным мартовским вечером 1899 года на одной из мельниц Чикаго. Во дворе мельницы скопилась огромная куча отходов, за месяцы, годы, десятилетия перемалывания, перемалывания, перемалывания. И тут в дверь хозяина мельницы постучали. Она открылась, и на пороге возник старикашка, весь в лохмотьях. У него была длинная всклокоченная борода, пожелтевшая от табака, а за плечами рваный холщовый мешок. Весь скрипя, как ржавые дверные петли, старикашка жалобно заскулил:

— Мистер, можно мне немножко взять из этой кучи на вашем дворе?

— Зачем тебе это дерьмо? — спросил хозяин. — Свиньи отказываются есть эту гадость. Но если тебе так уж надо — забирай все.

— О'кей, мистер, премного благодарен. Это я и хотел услышать, — проскрипел старикашка.

Он тут же побежал во двор, на ходу срывая бороду, — на самом-то деле никакой он был не старик, и было ему восемнадцать лет. Достав свисток, он оглушительно свистнул. Не прошло и пяти секунд, как во двор влетело сто сорок семь повозок, запряженных фыркающими лошадьми, и они очистили весь двор быстрее, чем ты выкуриваешь сигарету, Мардж. Ни крупинки не оставили. А тот восемнадцатилетний парень стал впоследствии королем кукурузных хлопьев. Когда он умирал, в его владении была и эта мельница, и еще четыре. После него вдове осталось семь миллиардов долларов наличными. Фактически он являет собой пример настоящего американского промышленника с крепкими кулаками. И всем нам, особенно мне, следует восхищаться этим парнем, вместо того чтобы опаздывать на работу и поглощать виски и устрицы на завтрак. Тем не менее, даже если поставишь меня к стенке и наведешь дуло пистолета, ты все равно не заставишь меня есть кукурузные хлопья.

Женщина вернулась и выставила на стол виски и устрицы.

— Выглядит соблазнительно, миссис Кляйншмидт, — сказал женщине Ноэль и обратился к Марджори, — итак, Мардж, вот и весь секрет: что дверь открыла Имоджин, а не я. Имею право на такое объяснение?

— Что с тобой? — спросила Марджори, глядя, как Ноэль налегает на виски. — Я начинаю подозревать, что это не первая твоя выпивка за сегодня.

— Ты угадала, но, клянусь, голова у меня ясная.

— Ну конечно, все кажется таким прозрачным и веселым!

Ноэль обмакнул пару устриц сначала в хрен, потом в томатный соус и отправил их в рот.

— Просто класс! Не сойти мне с этого места!

— Господи, да ты совсем голодный! — ужаснулась Марджори, наблюдая, как Ноэль набивает полный рот устриц. — Дорогой, эта история с кукурузными хлопьями, конечно, забавна, но я не вижу тут никакой связи с Имоджин.

— Да?

— Никакой. Конечно, предоставить ей комнату весьма мило с твоей стороны, но это не удивляет меня. Ты не такой плохой, каким любишь рисовать себя.

Он прекратил хрустеть устрицами и пристально взглянул на Марджори.

— Ты любишь говорить, что я для тебя тайна, но ты для меня — тайна вдвойне. Ты меня совсем запутала. Уже год, как мы встречается, но я до сих пор не уверен: то ли ты неисправимо наивна, то ли коварна, как змея.

— Над чем ты сейчас работаешь, Ноэль? Или тебе не хочется говорить об этом?

Он зажег сигарету и с отрешенным видом поднял со скамьи засаленную коробку с шахматными фигурками. Достав черного коня и белого короля, он выставил их на скатерть, на красную и белую клетки так, чтобы король находился под ударом коня.

— Мне нравится здесь. Вечерами, а иногда и по утрам здесь можно сразиться с достойным обитателем Гринвич-Виллидж: поэтом-бунтарем, коммунистом, книжным критиком, художником или просто каким-нибудь незнакомцем с авангардным журналом в руках. Разговор интереснее, чем сама игра. Обожаю. Вот ты думаешь, что я с головой ушел в Кафку, Джона Стрейчи или Альфреда Адлера, а я все это время здесь, играю в шахматы и стараюсь от смеха не свалиться на пол. Когда тебе опостылело все, здесь можно прекрасно развлечься.

— Ты находишь удовольствие в этом, потому что ты сноб, невыносимый сноб. И тебе нравится видеть, как маленькие существа ползают у тебя под ногами.

— Тебе действительно интересно, над чем я работаю?

— Умираю от любопытства.

Он ласково погладил ее шею. Глаза у него горели.

— Я желаю… Хотя что толку? — Ноэль отпил виски из стакана. — Знаешь, это ты виновата, что я сорвался. Так прямо и скажи Сэму Ротмору. Ты затащила меня на седер и заварила всю эту кашу. — Он допил остаток виски.

Марджори впервые видела, чтобы он так напивался. Страшно было смотреть, как спиртное исчезает в нем, словно вода. А Ноэль даже не моргнул. Говорил он совершенно отчетливо, ну, может, чуть больше обычного, и держался очень прямо. Он молча и бессистемно двигал белого короля с клетки на клетку, а черный конь неотвязно следовал за ним. Внезапно с мрачной улыбкой он выпалил:

— Какого черта! Просто душу выворачивает! Не знаю, зачем я так серьезно отношусь к себе? Через несколько лет все мы подохнем…

— Ноэль, о чем ты? — Марджори почувствовала, как лихорадочный интерес охватывает ее.

— Если будешь смеяться, я ударю тебя. После вечера, проведенного в твоем доме, я вернулся домой с неожиданной идеей в голове: а ведь я мог бы стать раввином! — Ее изумленный вид рассмешил его. — Правда! Так и было. Когда я уходил, в голове моей еще ничего этого не было. Всю ночь я провел, гуляя по улицам и переходя из одного бара в другой: пил и шел дальше. Я пешком дошел до Гринвич-Виллидж, а это — пять миль. Так и переходил из бара в бар до самого рассвета. Детка, это нервный кризис, я и не подозревал, что так может припечь. Будто у меня в подсознании вдруг что-то взорвалось. Должно быть, прошло много времени, прежде чем мне пришла в голову мысль о памяти по наследству, и тут… Ты смотришь на меня словно рыба, выпучив глаза. С тобой все в порядке?