Елена Домогалова - Регина

Его не было два месяца, и все эти долгие дни и душные летние ночи, Регина чернела от безбрежной тоски по нему.

Я не могу без Тебя! Только до Тебя не докричишься, хоть до хрипоты закричись. Ты снишься мне по ночам, и я сквозь слезы шепчу Тебе "Я Тебя люблю". Но если бы Ты мог представить, как тяжело, как больно просыпаться по утрам с ощущением Твоих рук на своем теле — и вновь не находить Тебя. Мне так больно без Тебя, родной мой. И так страшно даже думать о том, что ничего не изменится, что завтрашний день ничем не будет отличаться от вчерашнего, а день сегодняшний — одно сплошное серое марево. И так будет до тех пор, пока ты не вернёшься в наш обманчивый, временный рай.

Знаешь, когда Ты вернешься, я не упаду в обморок, не зарыдаю от счастья, не завизжу от восторга. На это моих сил просто не хватит. Я только прислонюсь к стене и буду смотреть на Тебя, и слезы будут тихо катиться по щекам. А Ты будешь стоять напротив и тоже молчать. Мы будем просто смотреть друг на друга целую вечность, пока не убедимся, что это не сон, а потом я сделаю шаг к Тебе. Только один. И, наверное, ноги подкосятся и я упаду перед Тобой на колени. А Ты подойдешь ко мне, опустишься рядом и уткнёшься лбом в мой лоб. Наши руки найдут друг друга и переплетутся, перепутаются так, чтобы больше никто никогда не смог их разъединить.

Я люблю Тебя! Я всегда любила Тебя, даже когда целовала других, потому что в отражении их глаз я пыталась разглядеть Твоё лицо. Я не перестаю думать о Тебе, я Тобой живу, дышу. Память о Тебе — в каждой капле воды, в каждом куске хлеба, в каждом глотке воздуха. Чем Ты отравил меня, что до сих пор никто не может меня исцелить? Ненавистью или любовью, ревностью или нежностью? Чего было больше в нашей любви, не скажет уже никто.

Но каким счастьем было просыпаться от Твоих шагов! Даже ссориться с Тобой, ревновать Тебя, уходить, хлопнув дверью, и возвращаться через два часа. Это и есть счастье. Счастье — просто дышать с Тобой одним воздухом, жить с Тобой на одной земле! И я, то проклиная Твоё имя, то молясь на Тебя, уже не знаю, чего во мне больше — любви или горечи, восторга или обиды. Ты — моё горчайшее счастье и моё сладчайшее преступление, до последнего вздоха буду я благословлять Твоё имя и где бы Ты ни был, я буду вечно и верно ждать Тебя…

Тревога и беспокойство стали отныне её вечными спутниками. Мысли её вращались только вокруг ребёнка и Луи, и где-то на самом дне души плескалась горькая печаль о Филиппе. С отъездом Луи она чувствовала себя в Сомюре ещё более несчастной, чем когда-либо. В Париже была Катрин, были неунывающий и забавный Майенн, ироничный кардинал Лотарингский, откровенная Мадлена, тонкий и внимательный де Лорж. И владельцев ближайших поместий сторонилась она не столько по причине своей гордыни, сколько из-за того, что провинциальное дворянство казалось ей теперь безнадёжно скучным и непросвещённым. Париж был её родной стихией, там она познала любовь и ненависть, отчаяние и счастье. Сомюр был её домом, пока Луи был рядом, ибо её дом был только рядом с ним. Но стоило ему уехать, как весь её уютный и тёплый мир растворялся в пустоте, холодной и сумрачной. Когда и чем закончится этот бретонский мятеж, она не знала, и ей оставалось только одно — ждать. Потому и поднимала она на уши весь замок, придумывая тут перестройку, там уборку, в одном месте цветник, в другом беседку, лишь бы заполнить хоть на несколько часов Пустоту.

А в самый разгар лета, небывало жаркого и дождливого, превратившего долину Луары в сплошную исходящую паром хлябь, окрестности поразило новое бедствие — холера. Эпидемия вспыхнула в соседней провинции и в считанные дни подобралась к стенам Сомюра.

Луи как раз в те дни вернулся из Бретони, и по совершенно случайному стечению обстоятельств именно в это время в Париж ненадолго приехала из Наварры Маргарита. По её словам, она извелась от скуки вдали от блестящего королевского двора, ибо небогатое и менее легкомысленное общество гугенотов навевало тоску на молодую, не чуждую никаким радостям жизни королеву. Истинную же причину, имя которой было Регина де Ренель, мало кто знал. Именно из-за неё Марго крупно поссорилась с мужем. Спонтанная перебранка, закончившаяся взаимными оскорблениями, началась с того, что д'Обинье неосторожно упомянул имя графини де Ренель, сожалея, что при дворе короля Наваррского нет женщины столь же обольстительной и яркой.

— И что вы, мужчины, все поголовно находите в этой рыжей, тощей кошке? — фыркнула Маргарита, возмущённая тем, что её так явно сбросили со счетов как уступающую графине по всем статьям, — Совершенно никакой особой красоты я в ней не увидела.

— Видимо, у вас что-то со зрением, ваше величество, — отозвался Анрио, — Готов поклясться чем угодно, что если с вас снять всю эту золотую и атласную мишуру и смыть белила и румяна, ни один человек во Франции не узнает в вас королеву Марго и уж точно вряд ли назовёт красавицей. А Регину де Ренель хоть в рубище закутай и выпусти растрёпанной на улицу любого города, о её красоте уже к полудню заговорит вся округа.

А вот это было уже оскорблением. Марго задохнулась от возмущения и попыталась испепелить мужа разгневанным взглядом:

— Что вы хотите этим сказать, Анрио?

— Только то, дражайшая моя супруга, что вашими устами говорит банальная зависть, которая так не к лицу коронованным особам.

Марго изменилась в лице, прошипела громко и угрожающе:

— Вы забываетесь, Анрио. Я не позволю вам оскорблять меня сравнением с одной из ваших любовниц!

— Вам ли говорить о нравственности, моя дорогая? Вам, кого весь Париж называл Королевой шлюх! — Генрих, решил, видимо, до конца отстаивать честь графини де Ренель, покорившей его сердце и волей случая так и не ставшей тем, кем назвала её Марго.

— Так значит, это правда?! — вскрикнула Марго, нимало не заботясь о том, что подумают свидетели этой милой семейной разборки, — Слухи, что графиня метит на моё место? И каким же образом вы оба собираетесь от меня избавиться?

— Вы бесплодны, ваше величество, — беспощадно парировал он, — и церковь в таких случаях без возражений даёт развод. Королю нужен наследник и если вы не можете его дать, то я имею полное право подыскать другую королеву.

Время его пылкой и безоглядной влюблённости в очаровательную дочь Екатерины Медичи прошло уже давно. Ни один из них не хранил верности другому, что, впрочем, было при дворе в порядке вещей. Остались лишь давние семейные дрязги и взаимные упрёки. Марго, сама не догадываясь о том, наступила на больную мозоль Генриха. Он уже не единожды пожалел о том, что так неосмотрительно связал свою жизнь с одной из Валуа — болезненной, вырождающейся, неспособной к продолжению рода семьи. Да, в своё время брак с Маргаритой Валуа спас его от участи родителей — Антуана и Жанны Бурбон, — которых убрала с дороги Екатерина Медичи. Но всё чаще он задумывался над словами верного д'Обинье о том, что в Клермонах тоже течёт королевская кровь и если бы королевой была Регина, Генрих Наваррский гораздо больше выиграл бы. И мысль о разводе с Марго, до сих пор не родившей ему наследника и, судя по всему, вовсе не способной к этому, прочно засела у него в голове. Да, пожалуй, Регина де Ренель гораздо лучше справилась бы с ролью королевы, а Бюсси, столь популярный во Франции и среди молодого дворянства, и в армии, помог бы Генриху справиться с Валуа.