Александр Дюма - Голубка

Я решила броситься в ноги к кардиналу, которому дана Римом власть решать все вопросы, связанные с религией.

Вот почему я просила у тебя только три месяца.

В тот же день, написав тебе, я попросила настоятельницу отпустить меня и уехала.

Моя соседка по келье обещала присмотреть за нашей голубкой. Я полностью доверяла ей и была спокойна.

Я выехала. Но, как я ни спешила, до Парижа я добралась только на семнадцатый день.

Кардинал был в своей резиденции в Рюэе. Я немедленно отправилась туда.

Он был болен и не принимал посетителей. Я поселилась в деревне и, назвав свое имя отцу Жозефу, стала ждать. На третий день отец Жозеф пришел лично сообщить мне, что его высокопреосвященство может меня принять.

Услышав это, я встала, но снова, смертельно побледнев, упала на стул: сердце мое готово было разорваться, колени подгибались.

Говорят, что отец Жозеф не слишком мягкосердечен; но, увидев, что я едва жива при мысли предстать перед кардиналом, он, как только мог, ободрял меня. Если я хочу о чем-то просить его высокопреосвященство, сказал он, время теперь подходящее: кардинал давно так хорошо себя не чувствовал.

О, вся моя жизнь, вся Ваша жизнь зависели от моей встречи с этим человеком!

Я шла за отцом Жозефом и ничего не видела вокруг себя. Мои глаза были прикованы к нему, я следовала за ним так, как будто он управлял моими движениями.

Мы прошли через деревню в парк, потом проследовали по аллее, среди больших деревьев. Я замечала, как пейзаж вокруг меняется, но подробности от меня ускользали.

Наконец издалека я увидела в беседке из жимолости и ломоноса человека, полулежавшего на кушетке. Он был в белом подряснике, с красной камилавкой на голове — знаком кардинальского достоинства. Я протянула к нему руку, и отец Жозеф ответил на мой невысказанный вопрос:

«Да, это он».

Рядом со мной оказалось большое дерево, я прислонилась к нему, потому что боялась упасть: ноги не держали меня.

Кардинал увидел мое замешательство, заметил движение, выдававшее мою слабость, и приподнялся.

«Подойдите, не бойтесь», — сказал он.

Не знаю, какое чувство заставило его смягчить свой обыкновенно суровый голос, но этот голос подал мне надежду.

Я собралась с силами и почти побежала к нему, чтобы броситься ему в ноги.

Жестом он приказал отцу Жозефу удалиться. Тот повиновался, отойдя на такое расстояние, чтобы видеть нас, но не слышать нашего разговора.

Я склонила голову и протянула к кардиналу-герцогу обе руки.

«Чего вы ждете от меня, дочь моя?» — спросил он.

«Монсеньер, монсеньер, я прошу о милости, от которой зависит не только моя жизнь, но и мое вечное спасение».

«Как ваше имя?»

«Изабелла де Лотрек».

«Вот оно что! Ваш отец верно служил королю. Это редкость в такое мятежное время, как наше. К несчастью, мы потеряли его».

«Да, монсеньер. Значит ли это, что я могу обратиться к вам в память о нем?»

«При его жизни я дал бы ему все, чего он мог пожелать, кроме разве того, что во власти одного Бога, а я всего лишь его простой наместник. Скажите, о чем вы просите».

«Монсеньер, я постриглась в монахини».

«Я помню это, поскольку по просьбе вашего отца я противился этому как мог и, вместо того чтобы приблизить ваше пострижение, как вы просили, назначил год отсрочки. Значит, несмотря на отсрочку, вы все же дали обет?»

«К несчастью, монсеньер».

«Да, и теперь вы раскаиваетесь в этом?»

Я предпочла отнести свое раскаяние на счет своего непостоянства, чтобы не оправдывать его своей верностью.

«Монсеньер, — сказала я ему, — мне было всего восемнадцать лет, и я лишилась рассудка, потеряв любимого человека».

Он улыбнулся.

«Да, а теперь вам двадцать четыре года и вы стали рассудительны».

Я восхищалась удивительной памятью этого человека, который помнил, в каком году произошло такое несущественное для него событие, как уход в монастырь незнакомой ему девушки.

Со все еще сложенными руками я ждала.

«А теперь, — продолжал он, — вы хотите нарушить обет, потому что женщина одержала победу над монахиней, мирские воспоминания преследовали вас а вашем убежище, потому что вы предались Богу телом, но душа — не правда ли? — душа осталась на земле. О, слабость человеческая!»

«Монсеньер, я погибну, если вы не сжалитесь надо мной!»

«Но вы выбрали монашество свободно и добровольно».

«Да, да, свободно и по доброй воле, но, повторяю вам, монсеньер, я была безумна».

«А как вы оправдаетесь перед Богом в вашем непостоянстве?»

Мое оправдание хорошо известно Господу, сохранившему Вам жизнь, возлюбленный мой, но сказать этого, не погубив Вас, я не могла. Я промолчала, только новый стон вырвался у меня.

«Вам нечем оправдать себя», — сказал он.

Я заломила руки от боли.

«Ну что ж, значит, это я должен найти вам оправдание, и, быть может, оно будет немного светским».

«О, помогите мне, монсеньер, и я буду благословлять вас до последнего вздоха!»

«Пусть будет по-вашему. Как министр короля Людовика Тринадцатого, я не хочу, чтобы честное и прекрасное имя, которое вы носите, исчезло бесследно. Ваше имя составляет истинную гордость Франции, и оно дорого мне».

Затем, пристально глядя на меня, он спросил:

«Вы полюбили?»

Я склонилась до земли.

«Да, так и есть, — продолжал герцог, — я угадал, вы кого-то полюбили. Тот, кого вы любите, свободен?»

«Да, монсеньер».

«Ему известно о предпринятом вами ходатайстве, и он ждет?»

«Он ждет».

«Хорошо. Пусть этот человек, кто бы он ни был, прибавит к своему имени имя Лотрек, чтобы память о герое Равенны и Брешии не стерлась, — и вы свободны».

«О монсеньер!» — воскликнула я, припав к его ногам.

Он поднял меня, задыхавшуюся от радости, и вновь жестом велел отцу Жозефу приблизиться.

«Отведите обратно мадемуазель Изабеллу де Лотрек, — сказал кардинал, — и через час вручите ей буллу, освобождающую ее от обета».