Дженнифер Блейк - Лесной рыцарь

— Почему бы вам не спросить об этом меня, если уж вам так интересно это узнать, Паскаль?

Встретив ледяной взгляд серых глаз и увидев, что рука Рено лежит на рукоятке ножа у пояса, Паскаль стушевался и смущенно проговорил:

— Меня это не касается.

— Совершенно верно. И я хочу, чтобы вы все запомнили это.

— А что насчет индейца, которого я видела? — нерешительно спросила мадам Дусе.

— Это был тензас, а не начез.

— Но ведь племя тензасов собиралось выступить вместе с людьми Большого Солнца? — заметила Элиз.

— Да, это так. Но то, что начезы выступили раньше назначенного дня, привело тензасов в ярость, и теперь они им не союзники. Воин, которого вы видели, был просто послан на разведку, он не представляет никакой опасности.

— Ты нашел его и говорил с ним? — поинтересовался Сан-Амант.

— Да, мы с ним поговорили, — ответил Рено после недолгой паузы.

Опасность миновала, и все вздохнули с облегчением. И хотя что-то в голосе Рено насторожило Элиз, она быстро позабыла о своей тревоге.

Солнце уже близилось к закату, а они все шли, пересекая ручьи, продираясь через заросли и борясь с роями комаров. Было похоже, индейцы оставили их в покое. Они проходили милю за милей сквозь девственные леса, поросшие огромной высоты кипарисами, дубами в три обхвата и орешником, земля под которым была густо усыпана скорлупками.

Белки, на которых в этих лесах охотились очень редко, были настолько ручными, что резвились прямо у них под ногами. Попадались им и пугливые олени, убегающие глубоко в чащу леса, завидев путников, и опоссумы, которых французы называли лесными крысами, и скунсы, разгребающие листья в поисках гусениц и жучков.

Проходя через рощу диких сливовых деревьев, Элиз наступила на гнилое бревно, и в ногу ей впилась колючка. Она прошила сбоку ее башмак и вышла наружу, но Элиз казалось, что в ступне осталась заноза. Впрочем, ей не хотелось привлекать к себе внимание такой мелочью, тем более просить спутников остановиться.

Элиз вспомнила о колючке, только когда они расположились на ночлег и приготовили ужин. Однако она была настолько уставшей, что не могла заставить себя снять туфлю и осмотреть царапину.

Обхватив обеими руками колени, Элиз сидела у костра и смотрела на пламя. Мадам Дусе рано отправилась спать. Он заползла в свой шалаш, и оттуда еще долго были слышны ее сдавленные рыдания. Генри отправился побродить по окрестностям. Паскаль и Сан-Амант тоже ушли в лес, но быстро вернулись и отправились спать.

В глубине души Элиз надеялась, что Рено куда-нибудь уйдет, как прошлой ночью. Неподалеку от того места, где они расположились, протекал ручей, откуда они брали воду для приготовления пищи и где при желании можно было выкупаться. Котел с водой, приготовленный Элиз для этой цели, стоял рядом. Однако Рено не уходил. Он лежал у костра напротив Элиз, опершись на локоть, и она только тихонько вздыхала, когда взгляд ее падал на их общее укрытие, стоящее в тени дуба, в стороне от остальных шалашей.

Рено ощущал напряженную атмосферу, но не подавал вида. Он наблюдал за Элиз, и его постепенно охватывало возбуждение. Она засучила рукава своего бархатного платья, обнаружив красивые нежные руки, и ему хотелось дотронуться до нее, разгладить морщинку, пролегшую на переносице, провести пальцем по ее мягким губам. Он не мог позволить себе этого и потому просто наблюдал за тем, как меняется выражение ее лица, и прислушивался к звукам вокруг.

На дереве, которое возвышалось над их убежищем, сидел енот, время от времени перебегая с ветки на ветку. Вскоре, когда все вокруг стихнет, он спустится вниз и неуклюже засеменит прочь отсюда. По шороху, доносящемуся из шалаша Генри, Рено понял, что мальчик не спит, беспокойно ворочаясь и, быть может, обдумывая планы, как убить Рено и освободить Элиз. Было ясно, что бедняга Генри страстно влюблен! Рено не собирался оскорблять столь естественные чувства мальчика — это могло только ожесточить его. Но в любом случае следовало быть с ним поосторожнее, поскольку Рено был уверен, что лучше иметь в группе обычного предателя, чем такого вот несмышленыша, одержимого слепой страстью.

Следовало присматривать и за Паскалем. Он тоже был явно неравнодушен к Элиз и только делал вид, будто смирился с тем, что ему пришлось отступиться от нее. Однако Рено был уверен, что уязвленная гордость Паскаля еще даст о себе знать, и решил превозмочь свою антипатию к нему и постараться его понять. Ведь помимо крушения надежды добиться взаимности Элиз он был оскорблен еще и тем, что его свобода куплена ценой ее жертвы. А впрочем, Рено допускал, что переоценивает чувства Паскаля. Вполне вероятно, что он так же туп и эгоцентричен, как покойный комендант, Шепар, и ему просто недоступны угрызения совести. Что же, в таком случае с ним легче будет поладить.

Совершенно другим человеком, по мнению Рено, был Сан-Амант: в нем еще чувствовалось аристократическое происхождение. В Луизиану приезжало много молодых людей — здесь они надеялись заработать состояние, которым затем, по возвращении во Францию, собирались щеголять при дворе. Однако были среди них и такие, которые тайком покидали Европу, скрываясь от правосудия либо от уплаты долга чести. Для них Луизиана по большей части превращалась в тюрьму, а не в убежище. Они представляли особую опасность, так как им нечего было терять.

О мадам Дусе нечего было и говорить — она являлась балластом, мешавшим им двигаться с той скоростью, с которой могли бы, не будь ее с ними. От испытанного шока и горя у нее почти помутился рассудок. Она представляла для всех угрозу, и поэтому за ней тоже следовало присматривать. Рено решил поручить это Генри, что должно было принести двойную пользу: обеспечить защиту мадам Дусе и вселить в мальчика чувство ответственности и собственной значимости.

Рено вновь вернулся мыслями к Элиз, и его лицо озарила улыбка. Она делала над собой героические усилия, чтобы держаться бодро, и Рено знал, что поддержкой в этом ей служат гордость и гнев. Он заметил, как несколько раз в глазах Элиз промелькнула ярость, но для него это было лучше, чем видеть ее страх. Когда он вспоминал, как она дрожала в его объятиях прошлой ночью, ему делалось не по себе, и он всеми силами старался не думать о том, как гнусно, должно быть, обращался с ней этот мерзавец Лаффонт. Но тяжелее всего было думать о том условии, которое поставил ей он сам. Рено пытался убедить себя, что им двигала забота о ней, а не низменные инстинкты и плотские желания, но из этого ничего не выходило.

Бог тому свидетель, как он желал ее! Все в ней пробуждало в нем желание: ее походка, округлость грудей, скрываемая под бархатом платья, густые блестящие волосы с завитками на тонкой изящной шее и даже ее бледные худые коленки и узкая нога, которую он увидел, когда она сняла чулок. Черт возьми, неужели она сама не сознает этого, поднимая свои юбки и обнажая перед ним ногу?!