Мари-Бернадетт Дюпюи - Ангелочек. Дыхание утренней зари

Ознакомительный фрагмент

Его голос срывался, зрачки расширились, глаза блестели от волнения.

– Если бы я только мог ходить или сесть в седло, мы бы придумали что-то другое, но раз уж я прикован к этому чертовому креслу… – Последние слова он сопроводил гневным восклицанием.

– Это не помешало тебе явиться на наше бракосочетание. Вы с Розеттой успели поговорить, она мне потом рассказала. Так вот, я не против, чтобы вы с Анри познакомились поближе, но тебе самому придется к нему приезжать. У вас, Лезажей, есть слуги, кучер, экипажи и полная конюшня лошадей. Это мой ответ, Гильем, и я не передумаю.

С этими словами Анжелина повернулась и ушла, не скрывая негодования.

– Боюсь, я ничем не могу вам помочь, мсье, – сказал Луиджи перед тем, как уйти. – Еще год назад я был бродягой без любимых и близких. Теперь я – наследник большого состояния и титула, хотя еще не привык к этому, и женат на женщине, о которой мечтал все годы странствий. Признаться, в роли Жозефа де Беснака я чувствую себя неловко, поэтому не представляю, как мог бы играть ее в обществе ваших родных и друзей. Но я искренне вам сочувствую, и дверь моего дома для вас открыта.

Луиджи протянул Гильему руку, и тот схватил ее и пожал.

– Благодарю вас от всего сердца! Слава Господу, Анжелина позволила мне хотя бы видеться с сыном, о существовании которого я не догадывался, но которого узнал, едва увидел его в церкви. Надеюсь, в будущее воскресенье я смогу нанести вам визит!

– Как вам будет угодно, – с поклоном ответил Луиджи. – Анри будет у нас, на улице Мобек. Это красивый мальчик, шаловливый и очень развитый для своих лет. Да вы и сами увидите!

Для Гильема эти похвалы были драгоценнее любого подарка. Оставшись в одиночестве, он стиснул пальцами подлокотники кресла и сжал зубы, подавляя рыдания, вызванные в равной степени горем и радостью.

Николь же опрометью бросилась в ту часть сада, где для гостей был устроен «garden party»[7]. В белом платье и шляпке из тонкой соломки, Леонора развлекала гостей, в число которых входил и следственный судья[8] Альфред Пенсон, ее любовник. Она встревожилась, увидев лицо своей верной наперсницы, но постаралась этого не показать.

– Что такого страшного ты увидела в парке, Николь? – спросила она игриво.

– Твой господин чувствует себя хорошо? – подхватил Оноре Лезаж, отец Гильема. – Эта его привычка уединяться меня нервирует. Если с ним что-то случится, как мы узнаем?

– Господин чувствует себя отлично, – соврала служанка. – Госпожа, он поручил мне кое-что вам передать.

Женщины поняли друг друга с полуслова. Леонора извинилась перед гостями, которые прохаживались между столиками, покрытыми шелковыми зелеными скатертями, и направилась к ближайшей беседке. Николь последовала за своей госпожой.

– Мадам, если бы вы только знали то, что знаю я! – начала Николь. – Лучше присядьте!

– Ты заставляешь меня нервничать, Николь! Это связано с моим мужем? Он снова к тебе приставал или же ты застала его с какой-нибудь крестьянкой?

– Хуже, мадам, много хуже!

Злоба исказила ее симпатичное личико, и она стала рассказывать.

Глава 3

Повод для ненависти

В мануарии Лезажей, в тот же день, часом позже

Гнев Леоноры Лезаж не утихал, но, дорожа репутацией светской дамы, благонравной и приветливой, она сдерживала стремящуюся вырваться наружу глухую ярость. По иронии судьбы ужасное известие она получила во время garden party, где было так весело, поэтому ей пришлось отложить объяснение с мужем на вечер. И эта отсрочка, увы, не сулила ее супругу ничего хорошего. Она уже предвкушала тропический ураган обвинений и упреков, который обрушится на голову Гильема, как только они останутся наедине, когда восклицания игроков в крокет вернули ее к действительности. Стройная и грациозная в своем длинном белом платье из муслина, она как раз ударила деревянным молоточком по шару, направив его к металлическим воротцам. Эта английская забава стала очень популярной в среде состоятельных французов, располагающих достаточно просторной лужайкой.

– Мимо, дорогая моя Леонора! Вы отвлеклись, – констатировал Альфред Пенсон, чуть полноватый, элегантно одетый мужчина сорока лет, с молочно-белой кожей и светлыми волосами.

Оноре Лезаж, как и положено почтенному патриарху, наблюдал за игрой, сидя в плетеном кресле и утопая в груде подушек. Насупленные брови и грубые черты лица под шапкой седеющих волос говорили о его характере не меньше, чем суровые складки в уголках губ. Он овдовел четыре года назад и повторно жениться не собирался. Внезапная инвалидность Гильема стала для старика большим ударом, и все внимание он перенес на своего старшего сына Жака и внуков, Бастьена и Эжена. Младший из его сыновей, Жермен, жил с женой в Париже. Блестящий адвокат, он, похоже, забыл не только детство, проведенное в Арьеже, но и свою семью.

– Я выхожу из игры! – провозгласила Леонора своим высоким голосом. – Я утомилась и мечтаю о чашке чая и кусочке торта.

– Неужели? Обычно вы не сдаетесь так скоро, – отозвалась Клеманс, вторая невестка Оноре, супруга Жака.

Клеманс исполнилось тридцать четыре. Она носила свои каштановые волосы гладко причесанными на прямой пробор, и, хотя ее нельзя было назвать хорошенькой, доброта и живой ум придавали ей своеобразное очарование.

Полдник подали на длинном столе, покрытом бледно-зеленой скатертью. Слуги, среди которых была и Николь, украсили его букетами едва распустившихся роз в вазах. Альфред Пенсон отбросил свой молоточек и присоединился к Леоноре.

– Вы сама не своя после разговора с вашей горничной. Что-то случилось? – спросил он едва слышно.

– Моему супругу доставляет удовольствие меня мучить, – ответила молодая женщина таинственным тоном. – Но это не помешает мне быть у вас завтра утром.

– Надеюсь на это, в противном случае меня ждут смертные муки!

Этот короткий разговор остался незамеченным. Леонора стала любовницей судьи два месяца назад. Адюльтер придавал ее невеселому существованию некую перчинку, оттенок опасности и скандала, и она этим упивалась. Любовники встречались в Сен-Жироне, в роскошной квартире судьи на улице Вильфранш. Оправдываясь тем, что ей в одиночку приходится решать домашние дела, Леонора садилась в тильбюри[9] и в сопровождении Николь отправлялась в город. Пока госпожа любезничала со своим судьей, горничная делала покупки.

– Почему моих внуков оставили в детской? – внезапно громыхнул Оноре Лезаж. – Они могли бы поесть с нами!

– Отец, если это доставит вам удовольствие, я схожу за детьми, – предложила Клеманс.