Белокурый. Король холмов - Илона Якимова
— Ваша милость, лэрд, дозвольте мне, а? — долговязый, светловолосый Том Тетива, переминаясь с ноги на ногу, стоял перед графом с просительным выражением лица. — А то, кто его знает, что там на уме у гарнизона.
— Да ни к чему, Том, еще успеешь, — Молот и Щеколда подскочили с земли на мягкий стук копыт лошадей, ведомых шагом, граф не обернулся. — Вот МакГиллан и знает.
В глазах у Йана МакГиллана стояли слезы. Босуэлл ничего не сказал, только похлопал того по плечу. Горец пришел с двумя галлоуэями, суточным запасом провизии, парой пистолей и клинком. Великолепный арсенал, чтоб завоевать замок своих отцов одним махом. Разожгли огонь, грелись, разговаривали, пили до темноты… виски! Господи ты Боже мой, никогда б не подумал, что так соскучился по этому вкусу, словно по молоку кормилицы. Глаза Босуэлла в сумерках тоже подозрительно разъедало не только от дыма. Дела обстояли проще, чем он полагал, а, впрочем, Джон Хепберн писал о том же самом: гарнизон в Хейлсе был прежний, родной, а вот коменданта король поставил своего, и своих людей присылал для сбора налогов. Люди Стюарта побывали на Михайлов день, вымели все, что можно, из кладовых, однако до весны уже не появятся.
— Дыра в спорране — не дыра в голове, — пожал плечами Белокурый. — Справимся. Главное, чтоб языки за зубами держали.
К Хейлсу подошел ночью, с воды, на лодке, спрыгнул на берег у Восточной башни, едва не оступившись на мокрых камнях, нашарил задвижку на двери… постучал, перекинулся парой слов, когда открылась черная щель, проскользнул внутрь. В течение часа все было кончено в спящем замке — немногие люди короля Джеймса обезоружены, связаны, обошлись без единой капли крови.
— Что с ними, ваша милость? — осведомился управляющий Роберт Бэлфур.
Толстяк лучился счастьем при мысли, что Хейлс вернулся в руки подлинного господина.
— А в башню их, там, под голубятню, кормите изредка, пусть покукуют пока… и чтобы никаких разговоров, Роберт, никаких слухов, понятно? Жить как жили, ничего не произошло.
Бэлфур, усмехаясь, послал девушек прибраться в покоях его милости, пока парни тащили вниз, в холодную, из тех же покоев коменданта короля, взятого с постели в одном исподнем.
Ничего не случилось, как же!
Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, ноябрь 1542
Те планы, что строил он в Венеции, на постоялом дворе наискосок от Санта-Мария-Матер-Домини, а после — приходя в себя после отравы в доме Аретино — где они? Вернувшийся на родину, расчетливый и уравновешенный, полный огня под покровом сдержанности, что он был принужден делать? Снова ждать, снова залечь в своем логове. Всякий день вносил новую смуту в людей и обстоятельства вокруг. Войну нельзя оттянуть, а потому придется в нее вступить — и добить вместе с победителем того, кто проиграет. Штандарт восстания, если Джеймс не простит его, легче поднять на поле боя, над телами павших.
И две недели спустя возвращения граф Босуэлл в Хейлсе созывал своих на войну. Мрачной строгости всеобщего ополчения не наблюдалось, скорей, происходила привычная для этих камней и стен горячая и злая кутерьма предстоящего набега. Два года пустовавший Хейлс ожил и дышал полной грудью — еще до заката, когда все эти парни уйдут за своей судьбой, ему предстоит снова погрузиться во мрак безлюдия и молчанья.А покамест котел кипел, паром срывало крышку.
Патрик бродил среди своих, обнимался с ребятками, часть из которых были его детской свитой сорванцов в Сент-Эндрюсе, протягивал руку для лобзания мальчишкам, явившимся вместе с отцами, целовал девиц, провожающих женихов, принимал от стариков побасенки и благословения. Затем по двору от края до края шевельнулся, вздохнул и возрос крик, перекипевший под конец вовсе в свирепый боевой клич:
— Босуэлл, хей-хо, Босуэлл! Хепберн и святой Андрей! Идем навстречу! Босуэлл идет!
Патрик, сидящий на ступенях лестницы, ведущей в часовню замка, поднял руку, и тотчас все смолкло.
— Я провожаю вас туда, откуда вернутся не все, парни. Наш король снова повздорил с сассенахами, а кровь проливать нам. По мне, сгинули бы они все разом, чертовы южане, но святой Андрей покамест никак не договорится об этом со святым Георгием…
Рейдеров прошибло хохотком.
— По закону я не могу приказывать вам, ребята — вы знаете, почему. Потому что Джеймс Стюарт возлюбил гордыню превыше чести, и больше не считает меня ни графом, ни бароном… И этим землям я уже не хозяин, и вам больше не господин.
Последние слова покрыл гул толпы, из дальних рядов нестройно закричали «иду навстречу!».
— Стюартам я тоже более не слуга, — продолжал граф, — но я шотландец. Король играет в войну, а наше дело — пожива. Каждый, кто не хочет сложить свою голову в драке, пусть остается — вас не осудят, все знают, что изменник Босуэлл не выйдет за короля. Но те, кто пойдет на битву, пусть идут до конца. Резали в рейдах — станем резать и в поле. Я зову вас драться и умирать, Хепберны, но впервые я не веду вас в бой…
— Лэрд, стал-быть, кровь твоя пожиже, чем была у графа Адама? — тотчас перебил Патрика стариковский непочтительный голос.
Патрик поднялся со ступеней во весь свой немалый рост. Солнце опаляло золотом его гриву, кипящее солнце, последнее в ноябре, на груди поверх сорочки посверкивала дедовская плоскозвенная цепь, дублет был распахнут. Взор его безошибочно нашел в толпе говорившего:
— Это сказал ты, Однорукий Том? Твоя левая загнивала, раздробленная английской стрелой, пока ты вез с флодденских полей тело моего отца, и ты же учил меня держаться в седле, когда мне было четыре… Ты назовешь меня трусом? Твой внук десять лет ходил со мной против Невиллов — хоть раз я показал в драке спину? Твоего сына я вытащил из заварухи в Рэби, когда сассенахи взяли нас за горло — вот, я заработал этот вот шрам на гладкой графской шкуре… — Патрик одним молниеносным движением разорвал на себе сорочку до пояса — левое плечо было обезображено старым рубцом — и стоял сейчас с обнаженным торсом перед своим народом, уязвим, неумолимо прекрасен. — Ну, кто назовет меня трусом и ответит за свои слова?
Гул одобрения вспух в толпе и заворочался, словно сонный медведь.
— Я бы вышел на бой, да гори огнем Джеймс Стюарт, если бы сам король вел нас против англичан. С
