Белокурый. Король холмов - Илона Якимова
— Полноте! — засмеялся тот. — Трусите, конечно, мой грозный шотландец! Он умер за вас, а на то, чтобы вытянуть на свет Божий эту целомудренную историю про поцелуй, ушло двенадцать месяцев, хотя вы знаете, я не из ханжей… так вот, когда вы вновь запутаетесь своей головой в порывах вашего сердца или вашего члена, вспомните обо мне. Вспомните, что я верил в вашу способность любить,mio caro Patrizio. И не грустите о нем больше: ваш друг заплатил жизнью за свою любовь, это высокий жребий, он теперь в раю.
— В раю? — изумился Белокурый. — Это он-то? Двадцать два личных убийства и кровавая резня Маршаллов и Моффатов? Да там еще сотня набежит общим счетом. Насколько мне известно, Роб ни в чем не покаялся. И вообще-то меня учили, что за содомский грех Господь сжигал города со всеми их виноватыми и невинными, разве нет?
— Бывало, — кивнул Аретино, — но любовь, настоящая любовь идет от Бога, она выше любого греха. Так что за его вечное блаженство не беспокойтесь.
— Удивительно просторное место рай, Пьетро, у вас, итальянцев…
— О да! — хихикнул тосканец. — Раз уж в нем помещаются даже Папы!
И античный сатир легонько похлопал Хепберна по плечу:
— Поедемте-ка со мной к Тициану,carissimo mio, доставьте ему радость вашим светлым лицом. А то он вечно твердит, что я ворую у него натурщиков, но никогда не привожу с собой никого, в достаточной мере прекрасного для его полотен…
111
Божественный Тициан переехал в Каннареджо после того, как овдовел — и здесь, в доме у воды, под виноградной лозой, оплетающей стены из красного кирпича, в убежище старого сада он принимал посетителей и друзей, своих и Аретино. Здесь же он работал, здесь жил с ним любимый сын Орацио, здесь постигали азы искусства его ученики. Гости прибыли часа за два до заката, угасающий золотой свет зажег собою волосы Босуэлла, дал теплый оттенок лицу.
— Себастьян! — встретил их художник с порога.
— Что? — переспросил Аретино.
— Ты привел мне «Себастьяна» Пантормо, — отвечал тот, окидывая Патрика взглядом, каким рассматривают породистого жеребца или охотничью собаку, дабы определить стати. — Ты ведь долго жил во Флоренции, Пьетро, неужели не опознал эту его работу вживую? А вы, синьор, бывали в Цветущей? Вам доводилось встречаться с Пантормо?
— Не имел случая, — улыбаясь, отвечал Хепберн.
Вот эти художнические споры — кто кого изобразил и у кого что украл — были для него предметом вечного веселья.
— Да Бог с тобой, дорогой, когда Якопо писал Святого Себастьяна, нашего молодого друга не было и в утробе матери!
— Вы так юны? — переспросил с недоверием Тициан. — Или матерь-природа позволяет вам притворяться?
— Хотите спросить, вышел ли я из возраста его ганимедов? — отвечал Патрик с ухмылкой. — О да, я действительно старше, чем кажется. Пьетро периодически пытается убедить меня в обратном, но пока что мне удается за себя постоять…
Оба итальянца, довольные, хохотали до слез.
— О! Ну, главное, чтобы — за себя! — всхрюкнув, уточнил Тициан. — Вы не только красавец, но и умница, и в самом деле не годитесь на Себастьяна. Будь у парня хотя бы десятая часть вашего чувства юмора, он никогда не позволил бы утыкать себя этими чертовыми стрелами…
У Тициана подавали «еду каменщиков», как острил Аретино, и всегда это было изумительно вкусно, хотя и непритязательно. На масляные лампы в саду слеталась мошкара, столы были застелены беленым льняным полотном — забота дочери хозяина, уставлены блюдами — оливки, сыр, зелень, пирог с мелкой птицей, огромная миска с пепозо, зеленое стекло граненых муранских бокалов, так похожих на тот, из которого Босуэлл не допил свою смерть. Хозяин дома переоделся в чистое, сбросив запятнанную красками робу, преломил хлеб и перекрестился. Пьетро, чье покрасневшее лицо уже свидетельствовало о добром глотке крепкого кипрского вина, пустился в восхваления:
— Родиться и умереть можно только в Венеции! Это святой город и рай земной… Что до меня, то я хотел бы, чтобы после моей смерти Господь превратил меня в гондолу или в навес к ней, а если это слишком, то хоть в весло, в уключину или даже ковш, которым вычерпывается вода из гондолы.
Эту песню он начинал всегда, стоило лишь ему немного выпить.
— Или в фонарь на Риальто, лобзающий своим светом обнаженную грудь куртизанки, — усмехнулся в бороду Тициан, — я ни за что не поверю, Пьетро, что ты предпочел бы участь уключины.
— Ясное дело, что лучше лобзать, чем скрипеть, — согласился тот. — И лучше жить, нежели умирать. Так выпьем же за то, мой друг, — обратился он к Белокурому, — что всем иным вероятностям вы предпочли воскреснуть в Венеции…
Сад освещался огнями стоящих на воде гондол, факельное пламя плескалось в воде, в столовой посуде, в лоснящихся лицах сотрапезников. Молоденькая девочка, скромница, подобранная Пьетро в лодку вблизи Пескарии, подойдя в полутьме сзади, обвила рукой шею Белокурого, скользнула быстрой ладошкой в разрез рубахи, ласково, дразня, пробежалась пальчиками по контуру шрама… глаза, темные, как ягоды терна, тяжелые черные косы и маленькая нежная грудь. Свежий рот ее впился в губы Белокурому в повадке опытней не придумать, и он, обернувшись, ответил на поцелуй под одобрительные возгласы Пьетро, под цепким взором хозяина дома, который смотрел, как работал — всегда наблюдая… четвертым в ту ночь с ними был коренной венецианец, сейчас постоянно живущий в Бергамо, чудак Лоренцо Лотто. Лотто задумчиво катал в ладонях хлебные шарики, обмакивая их в густую подливку пепозо, и любовная сцена, проходящая у него на глазах, заставляла его сосредоточенно хмурить брови.
Кипрское, долгое воздержание, вернувшаяся жажда жизни и женщины — это кружило голову. Мужчины за столом были изрядно хмельны, собака в кустах терзала корку от пирога, после захода солнца сад погрузился во мрак, но на окне мастерской была выставлена лампа, и пятно ее колеблющегося на ветру света призывало под кров. Взяв девушку за руку, Патрик ушел за ней в темный дом, но целовать начал, не ища ложа, едва войдя, даже не затворив дверь… здесь пахло льняным маслом, краской, какими-то едучими растворами.«Ох, синьор такой большой!» — молвила она простодушно, но приняла его так, словно всю жизнь имела дело с куда бо́льшим. Сундук под ними скрипел и, вероятно,
