Наталия Вронская - Девичьи грезы

— Конечно, он богач, но вместе с тем барон почти старик, греховодник и сластолюбец! — говорила Прасковья Антоновна в сердцах. — Одну жену уморил, теперь другую уморить себе ищет. Да еще у него сын старше моей Анны!

— Ничего тетушка, — отвечала ей Ксения. — Вы уж не сердитесь на меня, но кузину Анну ему уморить будет не просто. Ему бы самому поостеречься, как бы плохо не пришлось…

Тетушка посмотрела на племянницу, и обе вдруг рассмеялись.

— Ксения! Так-то оно так, да ведь семейная жизнь, власть мужа над женой — это не шутка. И если человек попадется вздорный и злой, а барон человек не добрый, то жена его, с каким бы характером ни была, еще наплачется с ним… Ни бриллианты, ни роскошь, ни титул — ничто не поможет.

И тут Ксения обняла тетушку, которая чуть не расплакалась после этих слов…

Оставаться с младшей дочерью наедине Прасковья Антоновна просто боялась. Лиза была еще слишком юна и не могла ни понять, ни разделить тревог матери. Да и огорчать ее вовсе не хотелось. Поэтому общество родной сестры и племянниц было как никогда более желанным для Прасковьи Антоновны. Викентий Дмитриевич также поддержал супругу, и решено было на лето обеим семьям выехать на дачу в Царское Село. Дом был нанят, и всем оставалось только переехать.

Викентий Дмитриевич был вынужден на некоторое время задержаться в столице, и его ожидали наездами. Барон фон Пален лето также проводил за городом, также в Царском Селе, так как он был очень близок ко двору. А Багряницкий был приглашен бывать у Сонцовых запросто и не стесняться их гостеприимства.

Викентий Дмитриевич довольно скоро приехал к своему семейству на дачу и сообщил новость. Князь Ельской вышел в отставку и пока живет в Царском Селе, но вскоре, видимо, уедет в свое имение.

— Надеюсь, он будет у нас перед отъездом… Все же довольно странно, что столь блестящий офицер вдруг бросает службу и свет и желает удалиться в деревню, — говорил Викентий Дмитриевич.

Лето предоставило влюбленным как раз ту свободу, которой так недоставало в душных петербургских гостиных. Тенистые аллеи, потаенные тропинки, беседки, ясное небо и прохладный ветерок — все это так способствует уединению. Прасковья Антоновна решительно была права, когда возложила все надежды на природу и неторопливый, естественный ход событий.

Дмитрий Иванович, который, пользуясь гостеприимством Сонцовых, часто бывал у них на даче, решился все же объявить о своих чувствах. Ему понадобилось ровно две летних недели — две недели прогулок и наблюдений за звездами, чтобы набраться наконец-то смелости и улучить момент для признания в любви.

Перед этим он, однако, дал немало поводов для насмешек и досадных замечаний со стороны Сонцовых.

— Увалень! — презрительно говорила Анна. — Как он неловок. Совсем несветский человек… Как, должно быть, непросто быть его спутницей…

— Да, он медлителен… Но это хорошо! Зато он постоянен и уверен в своих чувствах, — говорила Прасковья Антоновна.

— Однако это довольно странно… Для двадцатисемилетнего мужчины такая робость удивительна. Особливо в Петербурге! Я давно не встречал таких нерешительных молодых людей… Эдак он свое счастье прозевает, — замечал Викентий Дмитриевич.

— О! Если бы со мной не решались объясниться так долго, — восклицала Ксения в разговорах с сестрой, — я бы уже давно разлюбила! Я бы посчитала это за трусость или за недостаток чувств.

— Его спокойный и мягкий характер — первый залог семейного счастья. Отсутствие всякого буйства и страстности лучшее из качеств, которые можно пожелать для мужа, — говаривала меж тем своим дочерям Лукерья Антоновна, невольно припоминая собственного покойного супруга, весьма скорого на расправу.

А что же говорила и думала об этом Саша? Что говорил сам Дмитрий? Его робость и спокойствие были его врожденными свойствами да к тому же закрепленными воспитанием. Он все не решался объясниться, но его это не мучило так, как мучило бы другого человека. Дмитрий не мыслил себе иного хода событий. К тому же он, прежде чем серьезно поговорить с Сашей, счел необходимым отписать родителям в деревню Багряное. Рассказать им о своих намерениях и испросить их благословения.

А Саша? Она влюбилась. Исподволь, но влюбилась. Или убедила себя, что любит. Чтобы понять силу ее чувства, надо узнать, как оно зарождалось в ее душе. Надо разобраться с ее характером…

Сдержанность, именно сдержанность, а не прирожденное спокойствие, обманывали окружающих, заставляя думать, что она лишена страстности и других проявлений чувств. Да так оно подчас и бывало. Откуда же взяться сильным чувствам? Но в восемнадцать лет душа просит и ждет любви. Она готова поддаться на малейшее проявление чувства, готова поверить первому пробуждению страсти, готова дать овладеть собою целиком первому мечтанию о любви…

Сначала Саша вовсе не была влюблена. И когда Ельской подозревал в ней вспыхнувшую любовь к Багряницкому, настоящего чувства тогда еще не было. Индивидуальность молодого человека, его отношение к поэзии, перемена обстановки и новые впечатления от Петербурга заинтересовали Сашу. Она в силу привычки сдерживала себя, но уже чувствовала, уже понимала, что хочет увлечься всем этим без оглядки. Она была готова влюбиться в первого, кто только намекнет ей о тех чувствах, о которых она читала в романах. И этим первым оказался Дмитрий…

Он был нерешителен, но постоянен. Он был всегда рядом. Он был привлекателен, хотя и не боек. И Саша вообразила себе, что эта робость возникла от силы его чувства, что нерешительность его — это страх не удержать своей любви в рамках приличия. И вот уже его присутствие оказывает на нее самое магическое действие. Его взгляды тревожат воображение девушки, прикосновение руки в танце сводит с ума, стихи заставляют пламенеть ее щеки. С каждым днем она ожидала большего, и, уж конечно, сама отдавала больше, чем предполагала отдать. Ее спокойствие и молчание теперь были лишь способом не выдать слишком явно своего чувства, ибо остатки разума предупреждали ее об осторожности. Она ждала только его решительного объяснения, чтобы открыться самой, чтобы рассказать о своей страсти и любви.

Саша не спала ночами, ее сердце билось быстрее, и в груди все сжималось от собственных переживаний. В таком состоянии ей нужно было лишь одно его слово, лишь одно обещание. Кто бы мог подумать, что в ней таится такая страстность натуры. Саша боялась сама себя…

Но такое чувство не может долго оставаться в тайне, не может пройти незамеченным, тем более для того, кто сам испытывает нечто подобное. Дмитрий Иванович хотя и был слепцом в отношении окружающих и не умел распознать чужого настроения, невольно поддался той влюбленности, что теперь исходила от Саши. Их прогулки все более и более расковывали его, он сделался более общительным, он уже почти решился на ответственный шаг и подумывал даже не дожидаться ответа от родителей. Но все же медлил, все же был нерешителен…