Лоретта Чейз - Лорд Безупречность

Сказав это, виконт позволил себе улыбнуться. Если новая учительница считает его чужаком в Холборне, то просто многого не знает и о нем самом, и о Лондоне. Усилием воли Ратборн перевел взгляд с удивительного светящегося лица на окно, в раме которого виднелось лишь здание на другой стороне улицы. Все ради Перегрина. Необходимо думать только о племяннике.

Миссис Уингейт казалась целиком сосредоточенной на деле. Перечислила дни и часы, когда классная комната была свободна для индивидуальных занятий, составила перечень необходимых учебных принадлежностей, выяснила имя и адрес поверенного лорда Ратборна, которому предстояло регулярно посылать счет.

Наконец все вопросы были улажены, а поводы для присутствия исчерпаны, Еще десять минут ушло на то, чтобы забрать у Попхема приобретенную акварель. В конце концов виконт откланялся и направился в соответствующее заведение к западу от Холборна, где предстояло заключить произведение искусства в паспарту и подобрать достойную раму. Он решил, что повесит пейзаж в собственной спальне.

Глава 4

Прошло десять дней и четыре урока. За все-это время Бенедикт ни разу не переступил порог магазина мистера Попхема.

Очевидной кандидатурой на роль сопровождающего для молодого графа оказался лакей Томас, которого Бенедикт привез в Лондон из Дербишира. Лишь ему можно было поручить столь ответственную миссию. Все остальные слуги доверия не внушали.

Скромно одетый в повседневную одежду вместо расшитой золотом ливреи, Томас дожидался окончания урока в ближайшей кофейне. В назначенное время верный страж встречал подопечного у дверей магазина гравюр и эстампов.

Задача оказалась Томасу по силам, поскольку Бенедикт четко изложил племяннику простое правило:

– Тебе предстоит спокойно приходить на уроки рисования и так же спокойно уходить. Если случится хотя бы одно происшествие – до занятий, во время занятий или после них, – уроки тут же прекратятся. Понятно?

– Да, сэр, – лаконично ответил юный граф.

Виконт отпустил племянника, не сомневаясь в том, что правило сработает без сбоев. Все, что имело непосредственное и решающее значение для избранного жизненного пути, пользовалось безраздельным, несокрушимым вниманием Перегрина. Так что миссис Уингейт прекрасно справлялась с учеником и вовсе не нуждалась в присутствии лорда Ратборна.

Обуздывать пришлось самого Бенедикта. На одиннадцатый день, в пятницу, его внезапно охватили опасная скука и странное беспокойство.

Нельзя сказать, что он страдал от безделья. В суде ожидало расследования запутанное криминальное дело. В парламенте предстояло произнести речь в поддержку предложения о создании в столице особого полицейского подразделения. Требовала внимания и светская жизнь: хотя значительная часть бомонда уже уехала из Лондона в ближние и дальние поместья, город все-таки не превратился в пустыню. Недостатка в приглашениях на обеды и танцы не ощущалось, равно как и призывов посетить лекции, концерты, спектакли, оперы, балеты и выставки.

И все же скука томила и изнуряла.

Жизнь вдруг оказалась настолько скучной, что Бенедикт дважды поймал себя, на том, что беспокойно шагает по комнате, а ведь он считал эту привычку свойственной лишь истеричным, эмоционально неуравновешенным женщинам.

Животное в клетке ходит из угла в угол. Дети не могут усидеть на месте. Джентльмен неподвижно стоит или спокойно сидит.

Бенедикт основательно устроился в кабинете в удобном кресле за письменным столом. Грегсон, секретарь, сел напротив. Предстояло разобрать корреспонденцию последних десяти дней.

Его сиятельство слишком скучал, чтобы заняться этим раньше. Да и сейчас дело отнюдь не вызывало интереса. Но если продолжать игнорировать необходимую процедуру, то небольшие стопки писем и открыток скоро превратятся в огромные неаккуратные кучи. Подобное безобразие регулярно допускали безответственные люди – такие, как братья Руперт и Дариус.

Ответственный джентльмен должен держать корреспонденцию в полном порядке.

– Письмо от лорда Атертона, сэр, – произнес Грегсон, протягивая толстый конверт. – Может быть, предпочтете вскрыть собственноручно?

– Разумеется, нет, – ответил Бенедикт. – Ведь в этом случае непременно увижу, что находится внутри. Зять всегда умудряется всунуть в письмо в три раза больше слов, чем того требует предмет рассуждений. А какое изобилие тире и восклицательных знаков! Будьте так добры: прочитайте и изложите суть.

– Конечно, сэр. – Грегсон вскрыл конверт и принялся изучать письмо. – «Хочу рассказать о чрезвычайно неприятной встрече», – прочитал он вслух.

– Никаких неприятных встреч. Дальше, – прервал Бенедикт.

Грегсон снова углубился в содержание послания.

– «С ужасом и гневом узнал…»

– Не надо ужаса и гнева, – заключил его сиятельство. – Дальше.

– «Мать Присциллы…»

– Ради Бога, Грегсон, только не надо читать о матушке леди Атертон, умоляю. Лучше кратко изложите главное.

Грегсон быстро просмотрел несколько последующих страниц.

– Он нашел место для лорда Лайла.

Бенедикт оцепенел.

– Какое еще место?

Грегсон начал читать:

– «Ты наверняка испытаешь такое же чувство облегчения, как и мы, когда узнаешь, что мой непутевый сын наконец-то определен. Школа Хериота в Эдинбурге согласилась его принять…»

– Школа Хериота, – механически, словно не понимая, о чем идет речь, повторил виконт. – В Эдинбурге.

– Через две недели его сиятельство пришлет слуг, чтобы они забрали лорда Лайла и отвезли в новую школу, – сообщил Грегсон.

Бенедикт встал из-за стола, подошел к окну и замер, глядя вниз, в сад. Созерцание пышных хризантем, лениво кивающих при каждом дуновении легкого сентябрьского ветерка, помогало сохранить самообладание. Душевная буря ни в коем случае не должна проявляться внешне.

Разумеется, он не сказал, о тем думает. Он вообще редко раскрывал собственные мысли. Несмотря на годы упорной муштры, размышления о ближних и их поступках порой принимали неистовый, неуправляемый характер. А внутренние монологи обилием излишеств зачастую не уступали самым цветистым тирадам зятя Атертона.

Однако в отличие от Атертона Бенедикт научился скрывать собственные чувства и мысли. То немногое, что он себе позволял, ограничивалось лишь сухими наблюдениями, саркастическими замечаниями и недоуменно или вопросительно поднятой бровью.

Жизнь – это не опера. Сцены уместны в театре.

Бенедикт не начал бегать по кабинету. Не стал бранить пустоголового зятя на чем свет стоит. Он просто распорядился:

– Отправьте Атертону письмо, Грегсон. Скажите, чтобы не утруждал понапрасну слуг. Через две недели я сам привезу мальчика в Эдинбург.