Кейси Майклз - Маскарад в лунном свете

— Говорю вам, я не могу относиться к нему с симпатией.

— Никто не заставляет вас ложиться с ним в постель, Перри, — протянул сэр Ральф Хервуд, делая ход. Он, сэр Перегрин Тоттон, лорд Мэпплтон и лорд Джеймс Чорли сидели за маленьким столиком в углу комнаты, которую леди Сефтон специально выделила для гостей, предпочитавших танцам карточные игры с высокими ставками. — Стинки, — напомнил он лорду Чорли, — я сделал ход. Ты сидишь слева от меня, так что теперь твоя очередь. Таковы правила. Пожалуйста, будь внимателен.

Лорд Чорли, который был занят тем, что рассматривал одного из гостей, проходившего мимо, и, очевидно, счел его костюм абсолютно неприемлемым. Он нахмурился и повернулся к сэру Ральфу.

— Ты обратил внимание на этого пижона? Зеленый атлас и красные каблуки! Я хочу сказать, джентльмены, что это смехотворно, более чем смехотворно. Красавчик наверняка скажет что-нибудь остроумное по этому поводу, когда я расскажу ему. Я встречаюсь с ним чуть позже. С ним и Его Королевским Высочеством. Вечеринка для узкого круга. Прошу меня извинить, но я скоро удалюсь.

— Ну, может, мы и похнычем немного, Стинки, — ответил сэр Ральф, — но, в конце концов, переживем, что нами пренебрегают. Скажи мне, как ты выносишь настойчивые ухаживания вечно прихорашивающегося Браммеля и нашего милейшего принца Уэльского. Уэльс пишется с «h»[2], Стинки, не так ли?

— Что-что? — воскликнул лорд Мэпплтон. — Принц китов? Ох, Ральф, это чертовски здорово. Конечно, лучше бы тебе пошутить письменно, потому что произносится и то и другое одинаково. Но не важно. Все равно это очень хорошая шутка.

— Спасибо, Артур, но она не моя. Я позаимствовал ее у Чарльза Лэмба, — коротко ответил сэр Ральф, кивнув лорду Мэпплтону, потом снова посмотрел на лорда Чорли. — Стинки, так ты собираешься делать ход?

— Да какое это имеет значение, Ральф? — сварливо перебил его сэр Перегрин, бросая на стол собственные карты. — У меня на руках одни козыри, так что роббер мой. Вам следует сконцентрироваться, джентльмены, ибо играть, не считая козырей, значит верный проигрыш. Я изобрел стратегию карточной игры, которая меня пока не подвела, хотя не то чтобы я придавал такое уж большое значение картам. И знаешь, Джеймс, — продолжал он, наклоняясь к лорду; Чорли, который все еще хмуро смотрел в свои карты, — тебе следует преодолеть свое пристрастие к королям. Королей можно восхвалять, но никогда не следует полагаться на них. Это непродуктивно. Мои тузы каждый раз оказываются лучше.

— Что-что? У тебя все козыри, Перри? — нахмурившись, спросил лорд Мэпплтон. — Это очень нехорошо с твоей стороны. Что же, никто не следит за игрой, кроме тебя и, конечно, Джеймса, если только он не инспектирует проходящих мимо, выискивая красные каблуки. Но он все равно всегда проигрывает, так ведь, Стинки?

— Успокойся, Артур, а то до Джеймса дойдет, что его оскорбляют, и он вызовет вас обоих на дуэль, — предупредил сэр Ральф лорда Мэпплтона, потом откинулся в кресле и тихонько захлопал в ладоши. — А тебе, Перри, спасибо за то, что ты так скромно отозвался о собственных талантах. Впрочем, в одном я с тобой согласен: Джеймсу следует играть по мелочи. Ты должен мне три сотни, Стинки. Но, возвращаясь к нашим делам: пока Перри удар не хватил, кто следующим будет встречаться с Донованом, раз Артур отказался? Вильям считает, что это должен сделать Стинки.

— Раз Вилли так считает, значит, так и надо, — откликнулся, услышав имя Вильяма Ренфру, графа Лейлхема, лорд Чорли, — хотя я не представляю, что! я ему скажу. Как ты думаешь, ирландец играет в карты на деньги?

— Вилли, вот как? — сказал лорд Мэпплтон, вытирая вспотевший лоб большим носовым платком. — Лучше ты позаботься о том, чтобы Вильям не узнал, что ты называешь его детским именем, Стинки. Он этого страсть как не любит, сам знаешь.

— Кстати, это напоминает мне об одной вещи, которая меня тревожит, — воскликнул сэр Перегрин, наклоняясь вперед и ставя локти на стол. — Почему мы все из кожи вон лезем, а Вилли ничего не делает и остается чистеньким? Почему он не встречается с этим самонадеянным ирландцем?

Сэр Ральф смерил сэра Перегрина холодным взглядом и тот, внезапно закашлявшись, откинулся снова назад и принялся рассматривать свои наманикюренные ногти. Все остальные погрузились в тягостное молчание.

Когда же, подумал сэр Ральф, трое его друзей растеряли свой былой блеск, превратившись в жалкое подобие тех, кем были когда-то?

Он продолжал смотреть на маленького худенького Перри. Как мало осталось в нем от того блестящего юноши, который когда-то поражал их своими обширными познаниями практически по любому вопросу. Умение разбираться в тонкостях правительственной политики, математический талант и способность приводить в изумление доверчивых слушателей нескончаемым потоком информации на любую тему — от античной архитектуры до зоологии — все эти качества с годами утратили всякий смысл и надоели всем до чрезвычайности, хотя в нем самом развилось стойкое чувство собственного превосходства по отношению к тем, кого он считал интеллектуально ниже себя.

Самонадеянный, высокомерный, трусливый, сухой зануда. Если бы не его пост в военном министерстве, от невыносимого сэра Перегрина Тоттона следовало бы избавиться.

Сэр Ральф перевел взгляд на седеющего, тучного, но все еще элегантного лорда Чорли, которого все они звали Стинки еще со школьных времен. Когда-то его грубовато-добродушное дружелюбие и всеобщая популярность, а также известная всем недалекость были полезны и даже занятны, но теперь эти же самые черты производили гнетущее впечатление. Он уверовал в то, что является закадычным другом переменчивого Принни и, пользуясь этой воображаемой дружбой, пытался командовать своими друзьями, словно он был не он, а еще один коварный Джек Хорнер, который запустил руку в королевский пирог и вытащил оттуда королевскую сливу. Бедный недалекий Стинки. Неужели он действительно думал, что Принни поможет ему вылезти из долгов, когда он в результате своей неумной игры промотает свое некогда значительное состояние?

Но у Стинки были связи при дворе. А действовать изнутри, как правильно заметил Вильям, гораздо легче, чем действовать извне.

И, наконец, Артур. Господи, можно ли было найти еще человека, который деградировал бы так же, как Мэпплтон? Когда-то Артур был весьма известной личностью, мечтой любой молоденькой дурочки, а сейчас почти полностью облысел, постарел, причем гораздо заметнее, чем любой из них, и являл собой смешную и жалкую фигуру престарелого Дон Жуана — охотника за приданым — вполне безобидного и вызывающего лишь чувство неловкости своим поведением: он волочился за каждой богатой дебютанткой сезона, словно не сознавая, что раздался чуть ли не вдвое, стал неуклюжим толстяком с невыразительным лицом и что у него нет больше ни красоты, ни стройных ног, чтобы компенсировать ослабевшие умственные способности, которыми он, впрочем, и в молодые годы не мог похвастаться.