Вера Рочестер - Месть еврея

Яркая молния осветила небо, и удар грома, от кото­рого задрожал островок, заглушил своими раскатами последние слова Самуила, дождь хлынул как из ведра.

—  Пойдемте, тут есть место, где вы можете ук­рыться,— сказал Самуил, подавая руку Валерии, кото­рая, дрожа, прижалась к нему.

Вскоре они пришли к груде сероватых камней, один

из этих камней, выступая навесом, образовывал откры­тый грот, в глубине которого была дерновая скамья.

—  Зачем вы там остались? Вы промокнете,— вскрикнула Валерия, усаживая Самуила на скамейку возле себя.

—  Вам будет неудобно, здесь так мало места.

Оглушительные раскаты грома покрыли его голос, молния бороздила небо, потоки дождя с шумом ударя­лись о камни, бушующие волны глухо ревели. И все это сливалось в грандиозный ужасающий хаос.

Самуил невольно обвил стан своей спутницы, и она не сопротивлялась, а положила голову на его плечо. Мол­ча и неподвижно сидели они, прижавшись друг к другу. Валерия забыла свои предрассудки и отвращение, а душу ее объяло странное чувство счастливого покоя.

Сколько времени просидели они так, они сами не знали. Между тем, гроза, наконец, стала утихать, уда­ры грома, теряясь вдали, наконец, смолкли, тучи рас­сеялись, и серебристый свет луны озарил озеро.

—  Боже мой, уже луна! Который час может быть? И где Рудольф и Антуанетта,— воскликнула Валерия, поднимаясь.

Самуил вынул часы.

—  Десять часов,— сказал он, всматриваясь.— Сейчас приедут за нами. За них не бойтесь, они держались бе­рега и не подвергались опасности, но вы бледны, Вале­рия. Вы очень испугались?

Валерия отрицательно покачала головой.

—  Я ничего не боюсь под вашей защитой,— сказала она, устремив на него блестящий взгляд.— Я убедилась на опыте, что в вас довольно мужества и силы, чтобы защитить от бури житейской ту, которая доверилась вам. И теперь я могу ответить вам, Самуил, на ваш вопрос, предложенный мне в лодке; конечно, я желаю, чтобы вы приняли крещение, которое должно даровать вам но­вую жизнь. Но уже теперь я люблю вас, вы мало-по­малу овладели моим сердцем, победили отвращение и предрассудок. А эти минуты разъяснили мне мои чувст­ва, и я добровольно отдаюсь вам.

Не помня себя от счастья, Самуил привлек ее к себе на грудь и в первый раз его страстный поцелуй кос­нулся ее губ.

—  Этот миг искупает все мои страдания и вынесен­ное презрение,— прошептал он.— Сегодня наша настоя­щая помолвка, и я надеюсь, Валерия, вы не откажете в моей просьбе.

—  Конечно, если это зависит от меня.

—  Давно я ношу с собой наши обручальные кольца, которым приписываю магическую силу. После моего крещения отец фон-Роте освятит их, но я буду спокой­нее, когда вы будете носить мое кольцо. Завтра вы уез­жаете на три недели, это целая вечность; злое пред­чувствие меня мучает и заставляет меня бояться, что это путешествие будет роковым, и мы больше не уви­димся.

—  Вот вам моя рука, Самуил, и я отдаю ее вам не по необходимости, а по свободному влечению сердца. Я с радостью буду носить ваше кольцо как видимый знак данного слова.

Самуил поспешно вынул из кармана бумажник, до­стал из него кольца и, поцеловав, надел одно из них на палец Валерии.

—  Этим кольцом, символом вечности, ты соединя­ешься со мной на всю жизнь,— сказал он глухим голо­сом, и глаза его сверкнули мрачным огнем.— Ты дела­ешь это добровольно; горе тебе, если когда-либо ты из­менишь мне и нарушишь свою клятву!

—  Самуил, вы меня оскорбляете таким подозрением. В свою очередь, я требую от вас такой же клятвы.

—  Насчет моей верности,— ответил он, улыбаясь,— будьте спокойны, Валерия. Моя любовь не умрет, пока я жив.

—  Отчего же вы сомневаетесь в моей? Вы сегодня в воинственном настроении, Самуил. Сначала вы про­изнесли не особенно лестную для невесты речь, а теперь усомнились в моем слове.

—   Вы правы, я неблагодарен и схожу с ума. Брани­те меня, фея, я это заслужил. Но вот уже два дня я на­хожусь в нервном, тревожном достоянии и меня мучают печальные предчувствия, а все это следствие сна, не имеющего здравого смысла, но который, тем не менее, произвел на меня необычайное впечатление.

—  Расскажите мне его, Самуил.

—   Это было в среду вечером,— начал он.— Я вер­нулся от вас в самом хорошем настроении духа, лег в постель и, любуясь вашим портретом и мечтая о буду­щем счастье, заснул. Во сне я увидел себя с вами на прекрасном лугу, усыпанном цветами; мы шли спокойные и счастливые, направляясь к видневшейся вдали церкви.

Подойдя к храму, дверь которого была настежь от­крыта, я отпустил вашу руку и сказал: «До свидания, Валерия. Я пойду окрещусь в купели, что стоит среди церкви; подождите меня у дверей». Вы согласились, и я вошел; но приближаясь к купели, я с удивлением уви­дел, что в ней не было воды и что возле меня, вместо священника, стоял молодой офицер замечательной кра­соты, блондин, как и вы, а его черные глаза с презрением были устремлены на меня. Небрежно сыпал он в купель целый дождь золотых и, указывая на них, говорил мне: «Крестись вот в этом».

Вне себя и ничего не понимая, я выбежал из церк­ви, чтобы спросить у вас, что это значит, но все изме­нилось. Я увидел перед собой улицу, переполненную на­родом и примыкающую к арене,, где тоже теснилась толпа. Я не знал, как я очутился на золотой колеснице рядом с тем же офицером. Теперь он был одет в тогу и на голове его был лавровый венок, как у римских героев; на мне был такой же костюм, а в руках широкий меч, и я кричал изо всей силы: «Смерть христианам!» Произошло смятение, во время которого я убил несколь­ко мужчин, женщин и детей. Среди них я вдруг наткнул­ся на вас, Валерия. На коленях, с распущенными воло­сами и помутившимся взглядом вы поднимали ко мне руки, сжимавшие крест; но упоенный бешенством и кровью, я крикнул: — «Умри!» и занес над вами оружие. В ту же минуту офицер бросился и схватил вас, а меня оттолкнул так сильно, что я упал навзничь. Когда я встал, совсем ошеломленный, то увидел, что я в саду моей загородной виллы в Пеште, возле довольно боль­шого пруда. Я чувствовал себя дурно; в боку у меня была рана, из которой сочилась кровь, и она жгла ме­ня как огонь. Вы стояли передо мной, Валерия, в под­венечном платье, но я знал, что вы выходите замуж не за меня, а за блондина в военной форме. Вы мне что-то говорили с выражением страдания на лице, но я ничего не слыхал; безумное бешенство кипело во мне и чей-то насмешливый голос напевал ту арию из Лучии, кото­рую я спел вам сегодня. Я чувствовал такую сильную боль в ране, что, казалось, с ума сойду и, схватив вас, кинулся с вами в пруд... В эту минуту раздался голос Рудольфа: «О, негодный убийца!» И я проснулся. Все тело мое было облито ледяным потом, а впечатление сна было так живо, что все еще, казалось, звучал голос Рудольфа, и я невольно дотронулся до бока, где про­должал чувствовать сильную боль. Минуту спустя я совершенно пришел в себя и понял, что это был сон, но всю ночь затем не мог сомкнуть глаз.