Лиз Карлайл - Никогда не влюбляйся в повесу

В сумраке комнаты слышалось ее частое, прерывистое дыхание. Ротуэлл готов был поклясться, что она отвечает на его поцелуи… причем с не меньшим пылом, чем он сам. Приподнявшись на цыпочки, она обвила его шею руками, он слышал слабый шелест шелка, когда ее корсаж терся о плотную шерстяную ткань его сюртука.

Ротуэлл настолько потерял голову, что даже не сразу заметил, что уже не прижимает руками дверь — вместо этого он обхватил ладонями ее лицо — и руки его как-то подозрительно дрожат. За окном послышался грохот колес — вероятно, промчалась, спеша куда-то, почтовая карета. Город просыпался. Стук колес по булыжной мостовой, развеяв горячечный туман, вернул Ротуэлла к действительности. Скрепя сердце, он в последний раз коснулся кончиком языка ровного ряда ее белоснежных зубов, потом неохотно поднял голову — тяжело дыша, с раздувающимися ноздрями, они по-прежнему не могли оторвать друг от друга глаз.

Она тоже дрожала. О да… вот теперь в глазах ее появился страх. Но кого она боится? Только не его, подумал барон.

Мадемуазель Маршан неуверенно облизала пересохшие губы.

— Итак, милорд, — прошептала она, опустив глаза, и уставилась выразительным взглядом куда-то вниз. — Как насчет того, чтобы перекинуть меня через колено? Вы по-прежнему намерены это сделать?

В голосе ее чувствовалась бравада — он мог бы поклясться в этом. Но, будучи опытным игроком, Ротуэлл ощутил за этой бравадой и другое… панику. По мере того как туман в его голове рассеивался, он начал потихоньку понимать, что ей страшно, — и разжал руки. Его взгляд еще раз ощупал ее очаровательное лицо, вбирая в себя широко раскрытые, цвета темного шоколада глаза и изящно очерченные высокие скулы.

— А теперь скажите мне, дорогая, сколько времени еще остается в вашем распоряжении? — пробормотал он. — Мне кажется, я слышу звук тикающих часов, со всей неумолимостью отсчитывающих секунды — как вы понимаете, я не имею в виду те часы, что стоят у вас на каминной полке.

Она замялась.

— Шесть недель, — наконец неохотно прошептала она.

— Шесть недель?! — эхом повторил он. — Всего? Но почему так мало?

Ее выразительное лицо приняло обреченное выражение.

— В моем распоряжении было десять лет, — пробормотала она. — Десять лет на то, чтобы найти — как это вы говорите? — рыцаря в сверкающих доспехах, да?

— Примерно так, — кивнул он.

По губам ее скользнула горькая улыбка.

— Эта мысль пришла в голову моему деду, когда я была совсем еще маленькой. Однако письмо, в котором его поверенный сообщал об условии в его завещании, отыскалось совсем недавно — вскоре после того, как умерла моя мать.

— Понятно. — Ротуэлл проглотил вставший в горле комок. — Итак, у вас осталось шесть недель. А что будет потом?

— Потом? Потом наступит мой — как вы говорите? — мой день рождения. Двадцать восьмой.

— Ваш день рождения? — Ротуэлл снова решил, что ослышался. — Итак, получается, вы должны выйти замуж до того, как вам исполнится двадцать восемь лет?

— Да — чтобы получить те деньги, которые дед оставил мне к свадьбе. Я обязана выйти замуж до достижения двадцати восьми лет и в течение следующих двух лет родить своему мужу ребенка.

— Понимаю, — пробормотал барон.

— Итак, что же вы решили, лорд Ротуэлл? — тихо спросила она. — Согласны вы жениться на мне? Или мне придется примириться с тем, что в моей постели вместо вас окажется этот развратник лорд Эндерс?

Господи помилуй… так она, выходит, и впрямь намеревается выйти замуж за кого-то из них двоих? И теперь слово за ним?

Ротуэлл заглянул в ее бездонные глаза. Да, похоже, она это серьезно. Совершенно серьезно.

Он вдруг почувствовал, что ему стало нечем дышать.

А мадемуазель Маршан — Камилла, все так же не отрываясь, смотрела ему в глаза. Если бы не руки, которые она снова по привычке скрестила на груди, он сказал бы, что она смахивает на сирену-обольстительницу — столько соблазна было в ее лице. Она явно ждала—ждала его решения. Он глубоко вздохнул, потом снова оглядел ее с головы до ног. Она была так красива, что могла бы и мертвого соблазнить… да, могла бы. И несмотря на все события этой безумной, отвратительной ночи, Ротуэлл понимал, что безумно хочет ее — отрицать это было бы глупо, да он и не пытался этого делать. А поцелуй, которым они обменялись, лишь раздул пламя, вспыхнувшее в его груди в тот самый миг, как только он увидел ее.

Что ж, в конце концов, он сам ввязался в эту авантюру, не так ли? Значит, ему и решать. Бог свидетель, до какой степени ему все это безразлично.

— У вас есть горничная? — резко осведомился он.

— Разумеется, — с легким удивлением кивнула она. — А что?

Ротуэлл решительно, почти грубо схватил ее за локоть.

— Потому что сейчас вы пойдете и отыщете ее, — мрачно проговорил он. — А после этого отправитесь вместе с ней укладывать свои вещи.

— Прямо сейчас, ночью? — Голос ее дрогнул. — Но почему?

— Да, прямо сейчас, ночью. — Распахнув дверь, Ротуэлл чуть ли не волоком вытащил девушку из комнаты. — Потому что будь я проклят, если позволю вам провести еще хоть одну ночь в доме вашего отца!

Тафтон снес по лестнице последний сундук, потом остановился и с каким-то сомнением бросил взгляд на дверцу кареты. Убедившись, что сундук надежно привязан к задку экипажа, Ротуэлл подошел к уличному фонарю, вытащил из кармана визитку и протянул ее лакею.

— Если что-то понадобится, я живу на Беркли-сквер, — пробормотал он. — Можете не беспокоиться — пока она со мной, она в безопасности. Даю вам слово.

— О Боже! — только и смогла воскликнуть Памела двумя часами позже. Набросив на себя свободный утренний пеньюар, она спустилась в гостиную — и теперь расхаживала взад-вперед перед камином. Полы пеньюара с легким шуршанием обвивались вокруг ее ног при каждом резком движении, но она этого не замечала. — Наверху?! Дочь графа де Валиньи, ты сказал?

— Сплошное безумие, конечно. Можешь не говорить — я сам это знаю, — проворчал Ротуэлл, сидя в кресле за чайным столиком.

Памела перестала метаться из угла в угол. Нахмурившись, она остановилась и бросила на него недоуменный взгляд.

— С кем поведешься, Киран, от того и наберешься. — Банальная, до дыр затертая поговорка, даже не упрек, а лишь намек на него — все, что позволила себе графиня Шарп в адрес любимого кузена.

Барон воздел руки к небу.

— Я и не думаю обманывать себя, Памела, — вздохнул он. — Мне заранее известно, что станут обо мне говорить. Мы с Валиньи частенько играли и пили вместе и вместе таскались по шлю… в общем, разными способами прожигали жизнь, что не делает чести ни одному из нас — и так продолжалось довольно долго. В какой-то степени это бросает тень и на нее, — угрюмо добавил он.