Виктория Хольт - Король замка

Я надела поверх платья коричневый льняной халат. Смешно, но в нем я чувствовала себя настоящим специалистом.

Устроившись поудобнее, я стала изучать состояние картины. Во-первых, прежде чем снимать лак, надо было определить, насколько прочно краска держится на грунте. Во-вторых, создавалось впечатление, что цвета картины изменились не только от налета пыли, и в-третьих, по опыту я знала, что перед обработкой лака фолью полезно вымыть картину с мылом. Я долго размышляла в этом направлении и наконец решилась.

Когда в дверь постучала горничная, я удивилась. Оказывается, уже пришло время обедать. Я поела в своей комнате и, поскольку никогда не работала после обеда, выскользнула из замка и пошла к дому Бастидов. Мне показалось, что элементарная вежливость обязывает меня рассказать им о том, что произошло. Ведь они проявили ко мне столько интереса!

Старая дама сидела в кресле-качалке. При моем появлении она очень обрадовалась и посетовала на то, что дети на уроке у господина кюре, а Арман, Жан-Пьер и Габриелла работают. Они с удовольствием повидали бы меня, сказала она.

Я села рядом с ней.

— Я видела графа.

— Да, я слышала, что он вернулся.

— Мне надо отреставрировать одну картину. В случае успеха мне доверят остальные. Я уже начала работу, это портрет его прабабки. Дама в красном платье и в ожерелье, сейчас оно цвета грязи. Граф сказал, что оно изумрудное.

— Изумрудное, — повторила она. — Может быть, это изумруды замка Гайар?

— Фамильные драгоценности?

— Были… когда-то.

— А теперь?

— Утеряны. Кажется, во время революции.

— Тогда семья лишилась и замка?

— Не совсем. Мы далеко от Парижа, и здесь волнений было меньше, но замок разграбили.

— Однако он неплохо сохранился.

— Да. У нас есть одно предание. Когда туда ворвались революционеры… Вы видели часовню? Она в самой старой части замка. Вы, наверное, заметили, что над входной дверью проломлена кирпичная кладка. Некогда там стояла статуя святой Женевьевы. Так вот, революционеры хотели осквернить часовню. К счастью для Гайара, сначала они попытались сбросить святую Женевьеву, а к тому времени многие из них уже побывали в винных погребах замка. Статуя оказалась тяжелее, чем они думали. Она рухнула прямо на них. Это было воспринято как знамение. Потом говорили, что святая Женевьева спасла Гайар.

— Женевьеву назвали в честь нее?

— У них в роду всех девочек называли Женевьевами. Графа тогда отправили на гильотину, но нашлись люди, которые позаботились о его сыне, еще ребенке. Со временем он вернулся в замок. Мы, Бастиды, любим об этом рассказывать. Мы были за народ — за свободу, равенство и братство, против аристократов, — но взяли маленького графа к себе, вот в этот дом и ухаживали за малышом, пока все не кончилось.

— Выходит, корни ваших семей тесно переплетены.

— Очень тесно.

— А нынешний граф… вы дружите?

— Де ла Тали никогда не были друзьями Бастидов, — сказала она гордо. — Только патронами. Они не переменились… и мы тоже.

Она сменила тему разговора. Вскоре я попрощалась и вернулась в замок. Мне не терпелось продолжить работу.

Днем в галерею пришла горничная. Она сказала, что Его Светлость будет рад, если сегодня вечером я разделю с ним трапезу. Ужинают они в восемь, общество соберется небольшое, так что спуститься надо в одну из малых столовых. Горничная сообщила, что зайдет за мной без пяти восемь.

Это предложение меня сбило с толку, и я больше не могла работать. Горничная обращалась ко мне очень почтительно, что можно было растолковать следующим образом: мне не просто позволили реставрировать картины Его Светлости, а удостоили гораздо большей чести — ужинать в его обществе.

Итак, что наденем? У меня было три подобающих случаю платья, но ни одного нового. Одно — коричневого шелка с кружевами кофейного цвета, второе — очень строгое, из черного бархата с белым гофрированным воротником под горлышко, а третье — серое, хлопчатобумажное с шелковой бледно-лиловой нашивкой. Не раздумывая, я остановилась на черном бархате.

Не люблю работать при искусственном освещении. Когда начало смеркаться, я пошла к себе. Вынула платье и стала его рассматривать. Бархат, по счастью, не вытерся, но покрой не из модных. Я приложила платье к себе и взглянула в зеркало. На щеках легкий румянец, глаза из-за черного бархата кажутся совсем темными, а из пучка выбилась прядь волос. Недовольная, отложила платье и стала поправлять прическу. Вдруг в дверь постучали.

Вошла мадемуазель Дюбуа. Кинув на меня недоверчивый взгляд, она произнесла с запинкой:

— Мадемуазель Лосон, это правда, что вас пригласили ужинать с семьей?

— Да. А вас это удивляет?

— Меня никогда не приглашали.

Ничего странного, подумала я.

— Наверное, они хотят поговорить о картинах. За столом как-то проще.

— «Они» — это граф и его кузен?

— Да, полагаю.

— Мне кажется, вас следует предупредить. У графа дурная репутация в том, что касается женщин.

Я внимательно посмотрела на нее.

— Едва ли он смотрит на меня как на женщину, — резко бросила я. — Я здесь, чтобы реставрировать его картины.

— Он довольно черствый мужчина, и все же, многие считают его неотразимым.

— Дорогая мадемуазель Дюбуа, я еще ни разу в жизни не встречала неотразимых мужчин. А начинать в моем возрасте уже поздновато.

— Вы еще не старая!

Не старая! Уж не думает ли она, что мне тридцать?

Она заметила мою досаду и заискивающе пролепетала:

— Ах, здесь очень жалеют его несчастную супругу… Разве не страшно ей было жить под одной крышей с таким человеком?

— Но нам-то с вами, полагаю, можно ничего не опасаться, — сказала я.

Она приблизилась ко мне.

— Когда он в замке, я по ночам запираю дверь. Советую вам последовать моему примеру. Сегодня вечером нельзя терять бдительности. Вдруг захочет поразвлечься с кем-нибудь, а? Кто знает?

— Хорошо, я буду осторожной, — сказала я, чтобы отделаться от нее.

После ее ухода я задумалась. Похоже, в ночной тиши бедняжку посещают эротические грезы-мечты о страстном графе, пытающемся ее соблазнить. Я была уверена, что ей это угрожает не больше, чем мне.

Я умылась, надела бархатное платье, собрала высоко на затылке волосы, заколола их множеством шпилек, чтобы не выбился ни один локон, одела мамину брошь — простенькую, но симпатичную: несколько бирюзовых камушков на жемчужном поле — и была готова на целых десять минут раньше, чем в дверь постучалась горничная, присланная отвести меня в столовую.

Мы перешли в самую позднюю пристройку замка — флигель, рудимент семнадцатого века — и оказались в большой зале со сводчатым потолком. Парадная столовая, догадалась я. Здесь принимали гостей. Было бы нелепо вчетвером сидеть за таким огромным столом, поэтому я не удивилась, когда меня провели дальше, в смежную с обеденным залом малую комнату — малую, по меркам Гайара. Там было очень уютно, на окнах висели темно-синие, как полночное небо, бархатные шторы. Я подумала, что окна здесь, скорее всего, решетчатые, непохожие на узкие щели амбразур во внешних стенах замка. На мраморном камине, по краям, стояли два канделябра с зажженными свечами. Такой же канделябр горел в центре накрытого к ужину стола.