Ольга Эрлер - Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры

Как-то он заснул; Таис рассматривала его скорбное, напряженное даже во сне лицо и вспоминала далекий Эфес, его первый, подсмотренный ею сон. Это было 10 с половиной лет назад, летом 334. И так же, как тогда, она не могла прикоснуться к нему. Она вернулась туда, откуда пришла! Все исчезло, все пошло прахом. Вся их любовь, их близость. Их единство, их счастье. В этом сломленном человеке — осколки ее разбитой жизни. Она хотела свою жизнь обратно!!! Хотела снова услышать его нетерпеливое: «Тая, быстро!», его ласковое: «Ну, как ты?», его обычное: «Где наши холодные ножки…» Таис осторожно вложила свою дрожащую руку в его ладонь, и он во сне сжал ее пальцы так, как делал это всегда.

Зимой царь уехал в горы Луристана, где жили дикие коссии, с которыми он расправился быстро и безжалостно. Настроение в армии улучшилось, когда люди увидели, что их царь «занялся делом». Начало — это полдела! Раньше, в прекрасном ушедшем «раньше», он занимался сотней дел одновременно и все успевал. А ведь их накопилось невпроворот. Главным была подготовка к Аравийскому походу. Побочными — расселение финикийцев по побережьям залива, экспедиция на Гирканское море с целью расследования, является оно внутренним морем или же заливом Мирового океана, как принято было считать. Потом строительство нового города на острове Икаре, сооружение каналов, дорог, восстановление храма Мардука в Вавилоне, эллинские дела, особенно шаткие отношения с Афинами — все это требовало решений, постоянных усилий и контроля.

После «случая» с Птолемеем Таис посчитала себя вправе вести себя с ним без особых любезностей. Но все же перед их отъездом в Луристан она подошла к Птолемею и недовольным тоном сказала: «Пиши мне каждый день». Понятно, что не о красотах окружающих гор. Птолемей организовал этапную почту, так что письма она получала через три-четыре дня и была хорошо осведомлена о делах и настроениях Александра.

От Александра, конечно, никаких писем не было. Вот так все невечно, зыбко и ненадежно в жизни. Ни в чем нельзя быть уверенным, а меньше всего — в вечной любви.

Злые языки утверждали: царь наказан за то, что завоевал мир. Он потерял душу. Какая ерунда! Он потерял себя, потому что потерял друга, который был его душой. И друга потерял не взамен за приобретение мира, а потому, что друг заболел и умер.

Таис тосковала по Александру. Ужасно. И по тому, каким знала его всегда. И по тому, каким он стал сейчас — несчастному, убитому горем человеку с разбитым сердцем, в котором, может быть, больше не было места для нее. Даже если она не нужна ему больше… Какое это имеет значение! Главное, чтобы ему стало легче, чтобы он смог жить дальше, как-нибудь примирившись с потерей. Она будила в себе надежду и гнала подспудно жившую в ней отвратительную глупую страшную мысль, что «это конец», что половина его умерла вместе в Гефестионом, а вторая половина ужасно мучается. Нет, нет, нет! — Все еще будет…

«Когда же придешь ты ко мне, возлюбленный мой?»

Тот день все-таки настал, — долгожданный светлый день возвращения, встречи, — разбудивший надежду на то, что, может быть, настанет день воскресения и воссоединения.

Еще стояла зима. В горах лежал снег, а в нем — в своих берлогах — спали зимним сном медведи. Они, о которых так хорошо знала Таис из писем Птолемея, были, пожалуй, ни при чем. Скорее, это был снег, который сыграл свою решающую роль, напомнив что-то важное из ушедшей жизни, выявив преемственность, тонкой ниточкой связав дни прошедшие с настоящими. Да, скорее всего, это был снег. Спасибо тебе, снег!

Александр смотрел на нее. Именно на нее, а не на одушевленный предмет обстановки по имени Таис. И не тем немигающим, остановившимся взглядом, каким, говорят, смотрят боги. Он не смотрел на нее так, как раньше — «только на нее», нет, до того взгляда было еще очень далеко. Но он смотрел на нее: «Детка!»

Она метнулась к нему, подняла к нему руки, но побоялась прикоснуться и все испортить.

— Да, Александр.

— Как ты? — спросил он тихо.

Она судорожно вздохнула, и из глаз брызнули слезы. Он вспомнил о ней. «Я не могу ни о чем другом думать» отпустило его на время. Это хорошо, это давало повод надеяться…

— Я очень соскучилась по тебе, — на выдохе-стоне прошептала она.

Он потер виски, лоб, там где собирались морщины напряжения, забот, дум. Тогда Таис легко, боясь отпугнуть, провела рукой по его лицу. Он закрыл глаза, и она, одобренная, гладила его смелей, надеясь, что это приносит ему облегчение. А потом, поддавшись порыву, легонько поцеловала его в губы, но он сделал недовольное движение, отстранился. Однако Таис продолжала ласкать его лицо, изредка осторожно касаясь губами его глаз, лба, приучая его к этим забытым ощущениям, которые воспринимались им сейчас как святотатство. Потом она почувствовала на спине его руку, и этот неуверенный жест наполнил ее надеждой, что она победит в битве за него, что еще «все может быть».

Стало быть, не зря ей был послан сон, хороший сон, «сердечных тревог укротитель», принесший долгожданное отдохновение для тела и души. А снилось ей море, лето, песчаный берег, по которому бродили розовые фламинго. Это был и тот берег залива, где они отдыхали летом, и как будто не он, как это часто бывает во сне. Так вот, был сон. И было чувство, что хорошо, очень хорошо. И что тебя любят. Такой вот сон, — о забытом и страстно желаемом. Хорошо, что он был.

Таис решилась поговорить с Александром. Она вгляделась в его лицо — здесь ли он еще, слышит ли ее?

Ах, как хорошо смотреть в любимые глаза!..

— Каждый вечер я делаю возлияния подземным богам, зажигаю огонь, курения, молюсь о тебе, пытаюсь говорить с Гефестионом, почувствовать, как он? И я думаю, он не рад твоим страданиям. Ему было бы лучше, если бы ты успокоился. Разве не этого хочет человек, который любит? Благородный человек, каким… был… Гефестион?

Александр молчал.

— Ты чувствуешь себя виноватым, что мало любил его? Что любил еще и меня? Но ведь Гефестион сам принял и полюбил меня. Что ты думаешь, скажи мне. Говори со мной о том, что ты чувствуешь, — Таис обнимала и теребила его.

— Что я чувствую… — Александр тяжело вздохнул и посмотрел мимо нее. — Я чувствую боль, тоску, ярость, отчаяние, страстное… непреодолимое… желание… пойти за ним!.. Какой смысл об этом говорить!

Горечь подступила к горлу Таис и душила ее, она едва сдерживала рыдания.

— Ты права, детка, вы оба правы. Но ты мне не поможешь. Он больше не придет… сюда. Я не могу без него жить…

— Не говори так! Я умоляю тебя! Борись, Александр, ради всего святого, ради Гефестиона, я умоляю тебя, любимый.