Змей на лезвии - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Я сам, – с напором ответил Святослав, – решаю, кому мстить за моего брата!

– Ты не можешь запретить делать это другим его родичам. – Лют тоже слегка наклонился вперед; на лице его появилось ожесточение, но не зря старший брат столько лет учил его владеть собой, голос его звучал ровно и не громче обычного. – Это обязанность… священная обязанность… принадлежит всему роду. И тот, кто ее исполнит, Улебу честь вернет, а себе славу добудет.

– Дорогу мне хочешь перебежать? – В голубых глазах Святослава сверкнула молния, ладонь поднялась, будто хотела ударить по столу, но он не посмел сделать этого в доме своей бабки-королевы. – Добегаешься!

– Я не заяц, чтобы через дорогу бегать, – бросил Лют. – Я исполню свой долг, когда получу к тому возможность. А ты исполни свой.

– В мои дела норовишь лезть… – Святослав не сказал вслух «рабыни сын», но угадать его мысль было нетрудно.

– Эти дела не только твои.

– Я – глава рода, и мне решать, как исполнять его общий долг.

– Глава рода – госпожа Сванхейд, – громко, ледяным тоном возразил Бер. – Это было ее решение – отдать власть над Хольмгардом только потомству Ингвара, то есть тебе! Хотя бы ради уважения к тому решению ты должен исполнять ее волю.

Святослав втягивал воздух широко раскрытыми от гнева ноздрями, но он тоже был достаточно учен, чтобы не оспаривать власть своей бабки в ее присутствии, в ее доме, за ее столом, тем более поминальным.

– Госпожа Сванхейд, – Асмунд откашлялся, – почему ты не могла бы… право мести князю передать. Если ты будешь упря… упорствовать, люди могут подумать… будто мы… будто ты винишь… что в нашем роду нет согласия!

– Понимаю, о чем ты, Асмунд, – кивнула Сванхейд. – Мы верим, что князь не причастен к смерти своего брата, и я охотно подтверждаю это перед всеми русами и словенами Хольмгарда. Князь дал клятву на мече перед могилой брата, и сомнения в его чести неуместны. Но он не сделал кое-чего другого. – Она перевела взгляд на Святослава, и ее глаза, голубые, как у него, хоть и не сверкали таким огнем, не уступали им в твердости. – Ты, Святослав… Готов ли ты сейчас, перед всеми людьми, дать на твоем оружии клятву, что сделаешь все, чтобы найти убийц и покарать их смертью за смерть твоего брата?

Она с нажимом выговорила «покарать смертью», и, произнесенные слабым голосом старой женщины, они приобрели оттенок неотвратимости.

В этом и заключался предмет спора. Все знали, кем были для Святослава семеро злодеев – и он знал, и его противники знали. И никто, пожалуй, в равной степени не верил, что он на самом деле желает убийцам справедливого наказания и смерти.

– Я… – хрипло начал Святослав; перед таким прямым вопросом он несколько растерялся и с трудом подыскивал ответ. – Мы не знаем… что там случилось. Вон, даже мертвяки не сказали ничего толком! Когда мы найдем их, то будем судить. Я должен узнать сперва, как вышло дело…

– Может, он сам на них набросился… – себе под нос пробормотал Болва.

Но даже он не посмел сказать это вслух: чтобы миролюбивый Улеб набросился с оружием на хорошо знакомых людей, к тому же большей численности, было совершенно невероятно.

Дело зашло в тупик: упрямство Святослава и его княжеская привычка всегда добиваться своего были крепче камня, но Лют и Бер, тоже люди неробкие, поддержанные чувством родственного долга, не собирались отказываться от своего права на месть, ибо опасались, что без их участия она свершена вовсе не будет. Это недоверие Святослав видел в их глазах и понимал его причину, но не мог прямо его опровергнуть. Все это вместо бесило его, так что широкая грудь вздымалась, ноздри трепетали от гнева, а в глазах блестела гроза.

Так просто было бы решить дело, дав эту клятву! Но Святослав слишком уважал богов и свое оружие, чтобы перед ними кривить душой. Однако и отказаться он не мог, нарушая тем родовой закон; кровное братство столкнулось в его душе с дружинным братством, и дружинное одолевало.

На счастье или на несчастье, в это время отворилась дверь и вошли двое: молодой мужчина, среднего роста и плотного сложения, и женщина – белая лебедь, стройная березка в наряде «полной печали».

– Вальга! – воскликнул Асмунд, в мужчине узнав собственного старшего сына.

Столь скорого его возвращения Асмунд не ожидал. Но увидеть одетую в «печальную сряду»[8] молодую женщину, которую Вальга вел за собой, никто не ожидал и вовсе. Все взоры приковало к ней так прочно, что вошедшего за ней третьего – рослого темнобородого мужчину с лицом умелого убийцы – почти никто не заметил. Незнакомые с Алданом сочли его телохранителем, но даже Малфа, узнав своего отчима и в дальнем углу души обрадовавшись, не могла сразу подойти к нему.

– Правена! – Малфа, раньше других опомнившись, поставила кувшин и поспешила навстречу гостье. – И ты здесь! Вот мы… и не ждали.

Она взяла Правену за руки, будто пытаясь убедиться, что та ей не мерещится. Вгляделась в осунувшееся лицо с затененными горем глазами. Они знали друг друга с раннего детства: Правена родилась в Киеве, а Малфа была привезена туда пятилетней девочкой, их матери все время встречались у княгини и в других домах киевского дружинного круга. Однако пятилетняя разлука так изменила обеих, что и Правена поначалу с изумлением взглянула на Малфу, с трудом ее узнавая.

Раньше они не состояли в родстве, но теперь обе были в белом, нося печаль по одному и тому же человеку. Малфа, осознав это, ощутила к Правене новое для нее сестринское чувство. Это не просто младшая из пяти дочерей Хрольва и Славчи, с которой Малфа в былые зимы чуть не каждый вечер виделась на павечерницах, как эти женские собрания называют в Киеве. От Улеба Малфа знала, что именно Правену Мистина Свенельдич прислал ему в жены. А значит, Правена – та, которой гибель Улеба нанесла самый сильный удар.

Дойдя до этой мысли, Малфа обняла ее, а в мыслях ее вспыхнула благодарность судьбе: пусть сейчас они с Дедичем в разладе, но он жив, тот, кому она желает доверить свою судьбу, у нее еще может быть счастье впереди. А у Правены оно уже отнято навсегда…

– Госпожа! – Малфа обернулась к Сванхейд. – Это Улебова жена…

– Вдова, – подсказал Вальга.

– О! – Госпожа Сванхейд всплеснула руками. – Подойди ко мне, бедняжка.

Малфа повела Правену к Сванхейд – они увиделись впервые. В гриднице поднялся гул. Сванхейд встала и тоже обняла Правену,