Селеста Шабрильян - Грабители золота

– Я заперла его в моем сердце, как в гробнице. Ты опасаешься, что будешь вынуждена забыть того, кого ты любишь. Мною же пренебрег тот, кого я полюбила. О, поверь мне, это горе ни с чем не сравнить. Все же я не умерла и имею право тебе сказать: мужайся, все пройдет со временем. Ты помнишь, как около четырех лет назад наш отец лечил леди Грэнвилль, которая уже была приговорена всеми докторами? Отцу посчастливилось ее спасти и она преисполнилась к нему великой признательностью. Когда ее сын Эдуард, который путешествовал по Франции, вернулся, она представила ему нашего отца как своего спасителя. Она хотела нас видеть, относилась к нам с теплотой и дружелюбием, просила нас оставаться возле нее. Вспомни еще балы и вечера, которые она давала и где все толпились возле нас. Сэр Эдуард был моим самым прилежным кавалером, он, казалось, оспаривал у других право танцевать со мной, подвести меня к пианино, на котором меня просили помузицировать. Он перенял французские привычки. Без сомнения, он говорил каждой молодой девушке: «Вы красавица!», но я-то не знала об этой привычке. Я думала, что когда говорят тихо женщине, пожимая ей руку или талию в танце: «Вы прелестны», то этим хотят сказать: «Я люблю вас». Мое бедное сердце плавилось в блеске слабых надежд, так как я полюбила его.

Мелида сделала жест изумления.

– Да, – продолжала Эмерод, – я полюбила его. В моей жизни была теперь только одна мечта – он! Когда я прочла это в своей душе, то начала смотреть на него со страхом. Моя мысль следовала за ним, как тень. Когда он смеялся, танцуя с другой, мое сердце испытывало невероятные муки. Он не знал о них и не щадил меня. Мне казалось, что он любит музыку. Вы не замечали, но за шесть месяцев я сделала большие успехи. Часто по ночам я сидела одна перед пианино и разучивала мелодии, которые нравились ему. Если он меня благодарил, я была более счастливой и гордой, чем королева, если он меня не слушал, солнце казалось мне бледнее луны. Так продолжалось около года. Я не просила большего, я ревновала его, но я любила свои страдания, потому что получала их из-за него. Кроме того, он так спешил меня развлечь, когда видел грустной! О! Могла ли я предполагать, что его сердце не понимает моего? Леди Грэнвилль уехала вместе с сыном. В их отсутствие я чувствовала себя разбитой и лишенной всякого мужества. Когда леди вернулась и велела передать, что она нас ждет, я думала, что потеряю от радости рассудок.

– Я помню это, – отозвалась Мелида, – и помню также, что когда мы пришли к ней, она нам представила свою племянницу.

– Да, – продолжала Эмерод с горькой улыбкой, – она нам представила ее, сказав: «Вот моя племянница и в скором будущем моя дочь, так как она выйдет замуж за Эдуарда».

– Бедная сестра, – вздохнула Мелида, пожимая руку Эмерод.

– О да, бедная сестра, бедная девушка, бедная безумица, которая незаслуженно была сброшена с небес на землю! – сказала Эмерод. – Ты была тогда еще ребенком, и я не могла рассказать тебе, как я страдаю, ты не поняла бы меня. Было мучительно терять того, которого я любила… Все мои мечты обернулись печальной явью. Он по-прежнему был подле меня. Его слова, его взгляды раздирали мне душу. Я не осмеливалась отказаться сопровождать отца к леди Грэнвилль, но предпочла бы скорее умереть, чем открыть свою тайну.

Сесиль оказалась нежной и доброй, она меня полюбила и поверяла мне все свои мысли и тайны! Страшно сказать, что часто я желала задушить ее, когда она меня обнимала. Не думаю, что можно подобрать достаточно выразительные слова, чтобы описать то, что я испытывала до того дня, когда была вынуждена присутствовать на свадебном завтраке. Потом они сели в экипаж и уехали. Нет, ярость моря была слабее, чем бурление моего сердца. Удар грома показался бы мне пением птицы по сравнению с шумом, который произвел уезжающий экипаж. Голодные волки не так терзали бы меня, как посланный им в знак прощания последний поцелуй. От этих ран остались глубокие рубцы, несмотря на то, что ко мне вернулось мужество и воля.

– Но ты снова увидела его, когда он вернулся?

– Да, – ответила Эмерод, – его мать обо всем догадалась, она ускорила свадьбу на год. В награду за заботу отца она разбила сердце его дочери. Разве я не была всего лишь дочерью небогатого доктора? Позднее она все рассказала своему сыну, и он счел, что должен попросить у меня прощения. «Я не понимаю вас, – сказала я ему, – я всегда любила вас только как друга, как брата – не больше». «Тем лучше», – отвечал он с грустью, – я очень жалел вас». После этого я больше не видела сэра Эдуарда. Я пролила столько слез, что у меня их больше не осталось. И теперь я никого не люблю, кроме тебя, папы и мамы.

В этот момент Бижу, словно почувствовав, что о ней забыли, принялась плакать.

– И моей дочери, – сказала Эмерод, подбегая к постели малышки.

У ребенка были крупные слезы на щеках. Он протянул ручонки к Эмерод и засмеялся, видя ее. Скоро девочка заснула с улыбкой.

Доктор вновь обрел мужество с того дня, как наметилась возможность брака Мелиды с Фультоном.

Обычно говорят, что за одной удачей следует другая. Население Сент-Килды быстро увеличивалось, появилось больше больных. Вместе с мужеством к доктору Ивенсу вернулось здоровье, хотя он не отдыхал ни минуты. Он не хотел, чтобы мистер Фультон думал, что он рассчитывает на него и чтобы дочери решили, будто он посоветовал Мелиде выйти за Фультона ради своих личных интересов. Его встречали в течение целого дня и, видя Кеттли, привязанную к двери какого-нибудь дома, люди говорили: «Мистер Ивенс там».

Как-то утром, когда Кеттли – «вывеска» доктора – стояла на привязи перед домом, прибежал запыхавшийся человек, и увидев коня, вошел в дом.

– Мистер Ивенс, пойдемте скорее в гостиницу «Принца Альберта». Вот уже два дня, как к нам прибыл новый постоялец. Его внезапно свалила болезнь, он в опасности – не ест, не пьет, не разговаривает…

Доктор последовал за рассыльным гостиницы, который провел его в комнату больного.

Тот слегка кивнул головой и, обнажив грудь, указал доктору место, заставлявшее его страдать.

– О! – сказал Ивенс, заметив широкий, длинный рубец, – вы получили скверную рапу.

– Да, – отвечал больной с усилием, – и вот уже три года она часто меня мучает. Я должен умереть и думаю, что этот момент приближается. Слава Богу!

– Нет, – ответил доктор, осмотрев рану, – вы не умрете. Я сделаю вам небольшую операцию, которая вас излечит.

Он вынул из набора инструментов хирургический нож.

Молодой человек предоставил ему резать себя, не сказав ни слова и не выказав волнения, столь естественного для тех, кто готовится страдать.

«Он храбр, – подумал Ивенс. – я не предполагал этого, настолько он изящен, бледен… как женщина».