Эми Фетцер - Смятение сердца

— Я заплачу, — повторила она на безупречном шайен.

Откуда было знать собравшимся вокруг, что она повторяла и повторяла слова, которые могли потребоваться, пока они не начали соскальзывать с языка с естественной гладкостью.

Хантер оглядел мешочек и руку в грубой перчатке, державшую его. Итак, у скво есть деньги, подумал он равнодушно. Не то, чтобы это меняло дело. Если предложение не устраивало его, все сокровища мира не могли его соблазнить.

— Моя цена — две тысячи! — отрезал он, тоже на шайен, намереваясь этой немыслимой суммой раз и навсегда положить конец разговору.

«Две тысячи», «две тысячи», — зашептались вокруг, когда добровольные переводчики довели до сведения собравшихся слова Хантера. Послышались смешки, ехидные и несколько смущенные, потом в помещении вновь наступила тишина.

— Согласна.

Решив, что ослышался, Хантер окинул взглядом закутанную фигуру. Однако женщина развязала мешочек, и рука в перчатке ненадолго скрылась внутри. Когда она снова появилась и разжалась, на ладони лежала, поблескивая, груда золотых самородков.

— Христос всемогущий, вы только посмотрите! — выкрикнул кто-то.

Хантер расслышал это сквозь неожиданный шум в ушах. Ему казалось, что он видит странный сон: фигура в шали, рука, высыпающая в карман старой юбки горсть самородков.

— Половина сейчас, — заговорила Сэйбл на ломаном английском, не только для него, но и для толпы, — половина, когда моя прибывать к сиу. Прибывать живой, здоровый.

Гнев медленно, но верно разгорался в Хантере. Он чувствовал, что был ловко загнан в угол, одурачен, пойман в ловушку. Выходит, Барлоу был прав, назвав ее краснокожей сучкой! И потом, откуда у индейской скво могла взяться такая куча золота?

Сэйбл между тем бросила мешочек нечесаному увальню, который, как ей казалось, в любую минуту мог свалиться мешком и захрапеть. К ее удивлению, он поймал его. Потом, вспомнив наказ Фебы, она стянула перчатку и ткнула рукой вперед, не решаясь поднять глаза выше волосатой груди потенциального проводника.

— Ты давать слово.

Хантер скрипнул зубами. Не обращая внимания на доносящиеся со всех сторон восклицания, он схватил руку индианки, небольшую, темную и необычно мягкую, чувствуя в этом что-то странное, но не умея определить, что именно.

— Даю слово!

При этих словах, больше похожих на змеиное шипение, взгляд женщины впервые столкнулся с его взглядом. Хантер только что не ахнул. У нее были глаза цвета лаванды — горной фиалки — синие с заметным фиолетовым отливом! Полукровка! Так, значит, в происходящем куда больше странного, чем он думал поначалу! Заметив его реакцию, женщина опустила ресницы и рывком высвободила руку. Однако, несмотря на поспешность, с которой она бросилась к двери, она все-таки остановилась на полпути.

— Встретимся на восходе, позади церкви, в тополиной роще.

Проговорив все это на шайен, Сэйбл покинула салун. Ее рука, от прикосновения к громадной ладони казавшаяся грязной, была прижата к груди под складками шали.

Когда Хантер наконец рассовал самородки по карманам, то первым делом бросился наружу, чтобы проследить, куда направится скво-полукровка. Он прошелся туда-сюда по тротуару, трещавшему под его солидным весом. Улицы, расходившиеся от салуна, были едва освещены. Нигде не было и следа странной женщины.

Пока Сэйбл бежала так быстро, как могла, она ничего не слышала, кроме стука сердца. Возле двери, ведущей в дом Фебы Бенсон, она остановилась перевести дух. Этот тип что-то почувствовал! Может быть, он даже о чем-то догадался!

— Боже, сохрани! — прошептала она, прижимая руку к сердцу, которое никак не желало умерить свой частый стук.

Никогда в жизни ей не приходилось испытывать такого… такого… нет, это невозможно было описать!

Наконец она постучала. Дверь открылась сразу, словно за ней стояли.

— Тебя не было так долго, что я уже не знала, что и думать! — воскликнула Феба.

— Как Маленький Ястреб? — Услышав, что с малышом все в порядке, Сэйбл позволила себе рухнуть на стул. — Это было не просто ужасно — это было унизительно, а этот тип Хант — громадина, заросшая волосами.

— Я так сразу и сказала.

— Но ты не сказала мне, что он окажется вдребезги пьяным и злобным и что разговор с ним обойдется мне в две тысячи долларов, — вздохнула Сэйбл, принимая предложенную чашку кофе.

Феба, в свою очередь, рухнула на стул.

— Две тысячи! Да ведь это… это…

— Вот именно. Если бы не хорошее воспитание, я бы наградила этого типа множеством разных эпитетов.

Она слишком носится со своим хорошим воспитанием, подумала Феба с улыбкой и подалась вперед, горя любопытством.

— Значит, наш план сработал? По правде сказать, я не очень-то верила в успех.

— Надеюсь, что сработал, но… — Сэйбл устало пожала плечами и виновато потупилась, — этот Хант достаточно умен, а я забылась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я предупреждала, девочка моя. Как бы хороша ни была маскировка, цвет глаз тебе не изменить.

— И потом, я говорила по-английски. Я хотела, чтобы наш разговор слышали все, чтобы он не мог потом нарушить слово.

— Ты зря это сделала.

— Зато он дал слово при свидетелях, — упрямо повторила Сэйбл.

— А вот это очень хорошо, — обрадовалась Феба, и тревожные морщинки вокруг ее глаз разгладились. — Если что и известно насчет Ханта, так это то, что он всегда держит слово.

Она благоразумно умолчала о том, что он держит слов и в том случае, если обещает убить.

Сэйбл стояла под сенью тополиной листвы, одной рукой придерживая поводья гнедой лошадки, а другой поправляя шаль, все так же закрывающую лицо до самых глаз. Краешек солнца только-только появился из-за горизонта, заставив росу на траве и листьях отливать розовым. До сих пор ей никогда не приходилось встречать рассвет, и она решила, что ранний подъем стоит того в столь чудесное утро. Однако все красоты мира не могли остановить зевоту, и приходилось то и дело прикрывать рот ладонью.

Убедившись, что ребенок не успел еще промочить пеленки и крепко спит, Сэйбл вновь застыла в терпеливом ожидании. Она явилась в тополиную рощу в том же наряде, в котором накануне посещала салун: туго стянутая шаль, юбка до самой земли, сапожная вакса на волосах (в городке не нашлось не только черной краски для волос, но и вообще никакой!). Кожа лица, рук, шеи и даже плеч была выкрашена в красно-коричневый цвет при помощи настойки йода. Со временем оттенок мог побледнеть и исчезнуть, но недели и даже месяцы он мог продержаться. К тому времени, как кожа посветлеет и обман раскроется, они уже будет слишком далеко к западу, чтобы повернуть назад. Больше всего Сэйбл боялась именно момента раскрытия истины: она помнила, как легко мистер Хант приходил в ярость и каковы были последствия этого.