Грегор Самаров - На берегах Ганга. Торжество любви

— Мне и не надо его узнавать. Даже если бы он в тысячу раз был лучше, чем на самом деле, я знаю, что никогда его не полюблю.

— Почему? — строго спросил Гастингс.

Маргарита, сильно покраснев, опустила голову. Затем она подняла ее и, гордо и прямо глядя отцу в глаза, сказала:

— Было бы недостойно молчать. Я не могу любить лорда, потому что я обещала свою верность тому человеку, которого люблю.

— Я так и знала! — заключила Марианна, умоляюще глядя на мужа. Он же стоял неподвижно и, не изменяя своего выражения, спросил с холодным спокойствием:

— Кто он?

— Друг моего детства; я его любила, когда и сама еще этого не знала. Это капитан Синдгэм! Ему принадлежит моя любовь и всегда будет принадлежать.

Гастингс, пораженный, смотрел на Маргариту, опустившуюся перед ним на колени и умоляюще протягивавшую к нему руки, но он тут же поборол свое волнение. С железным спокойствием в голосе, при котором Марианна содрогнулась, он произнес:

— Капитан — мой друг, я ему доверяю, и я обязан ему за многие важные услуги, но я сожалею, что ты отдалась всем сердцем своему чувству, не посоветовавшись с матерью. Она тебе сказала бы, что капитан Синдгэм не тот человек, которому Уоррен Гастингс отдаст свою дочь. Никогда, говорю я тебе, — а ты знаешь, что значат мои слова, — никогда капитан Синдгэм не будет твоим мужем.

Марианна, тихо плача, опустила голову. Маргарита вскочила и воскликнула:

— Ты мой отец, ты можешь от меня требовать повиновения, и я послушаюсь, но я клянусь, что останусь верна Эдуарду.

— Эдуард? Кто называет его Эдуардом? — спросил Гастингс резким тоном.

— Он сам назвал мне свое имя…

— Ты знаешь, мое желание непоколебимо, — предупредил Гастингс.

— Я могу повиноваться, — не сдавалась Маргарита, — но сердце мое не может измениться.

— Я требую, чтобы борьбу своего сердца, которая, я все же надеюсь, приведет к счастливой цели, ты скрывала от глаз света.

Не способный дольше выносить тяжелого зрелища, он ушел обратно в свой кабинет.

— Все не так просто, как я думал, — пробурчал он, — но дело Маргариты надо довести до конца. Она чистая душа, только что распустившийся при утренней заре цветок, и не должна иметь ничего общего с тем, кто изведал жизнь парии. Дочь Марианны не смеет отдать своей руки парию.

Он позвонил, и никто бы не прочел на его лице следа только что пережитого. Вошел капитан, бледный и молчаливый. Он остановился у двери и поклонился по-военному:

— Вот рапорт о форте Вильяме и донесение городской стражи у гавани, рано утром пришло судно, и с него доставлены письма.

Он подал губернатору рапорты и толстый пакет. Гастингс вскрыл последний, в котором лежала масса частных писем, и между ними большой конверт, запечатанный государственной печатью. Гастингс вскрыл его первым, вынул из него бархатный футляр и пергаментный лист.

Улыбка удовлетворения заиграла у него на губах. Он положил то и другое на свой письменный стол, подошел к капитану и подал ему руку.

— Я вам, мой друг, — заявил Гастингс с приветливостью в голосе, — уже вчера выразил свою благодарность за верное исполнение ваших трудных и ответственных обязанностей. Я сообщил в Лондон о ваших заслугах и требовал для вас вознаграждения, которое навсегда избавило бы вас от воспоминаний о тяжелом прошлом. Министры исполнили мое желание, и король, наш всемилостивейший государь, возвел вас в кавалеры рыцарского ордена Бани, признавая ваши храбрые поступки. Я счастлив передать вам патент и крест ордена. Кавалер этого ордена избавлен от всяких сомнений о своем прошлом.

Он подал капитану пергамент, а сам вынул из бархатного футляра восьмиугольный золотой мальтийский крест со львами в углах, белым эмалевым щитом и тремя коронами. Он сам прикрепил ярко-красную ленту, на которой висел крест, на груди капитана, пожал ему еще раз руку и поздравил:

— Я первый желаю счастья кавалеру Синдгэму в его новом звании!

Капитан некоторое время стоял молча, его грудь со сверкающим крестом высоко подымалась; гордая радость сияла у него в глазах. Теперь действительно все прошлое оставалось позади, теперь он стоял неуязвимым в рядах английских джентльменов.

— Благодарю, благодарю, ваше превосходительство, столь многого я не ожидал и не смел надеяться! — поклонился капитан Синдгэм.

— Мои враги, — улыбнулся Гастингс, — называют меня в насмешку королем Индии, и разве я не доказал, что могу своих друзей награждать тоже по-царски. Сдержал ли я свое слово?

Капитан опустил глаза на орден; затем, простояв с минуту в нерешимости, заговорил:

— Вы сдержали слово; я даже думать не мог о возможности такого почета, который для меня значит гораздо больше, чем для всякого другого, а все же… И все же, — продолжал капитан робко и нерешительно. — Я хочу напомнить вашей милости о вашем обещании, посылая меня в Мадрас. Обещание вы хотели исполнить, когда минует опасность, угрожавшая британской власти от Гайдера-Али. Опасность сейчас миновала, Индия у ваших ног, и я осмеливаюсь напомнить о том обещании.

— Я его не забыл, — подтвердил Гастингс, — но я думал предупредить этим крестом то желание, которое читал в вашем сердце… Говорите, и, если будет возможно, я исполню ваше желание.

— Губернатор Индии наградил меня по-царски, теперь я обращаюсь к человеку и другу, прося его осчастливить меня по-человечески. Вы меня приняли в свой дом, — капитан помолчал минуту, — как друга, вы мне доверили охрану своих близких. Я ждал со своей просьбой, чтобы миновала всякая опасность, пока вы не вернетесь неограниченным властителем Индии. Теперь настал час, когда я должен сознаться, что люблю Маргариту, и ее рука будет мне наградой, о которой я прошу; прошу ее у отца, после того как губернатор так возвысил меня.

Он говорил отрывисто и с полным надежды доверием смотрел в неподвижное лицо губернатора.

— А Маргарита? — спросил он.

— Я никогда бы не осмелился просить, если бы не был уверен в ее любви.

— Но как же вы, капитан, — спросил Гастингс серьезно, но без строгости, — домогались любви Маргариты, не получив согласия ни матери, ни отца?

Капитан содрогнулся, чело его омрачилось.

— Я не добивался любви Маргариты. Я не говорил ни слова до того момента, когда получил от вас право говорить, основываясь на вашем обещании исполнить всякую мою просьбу, если она только будет в вашей власти.

— О таком желании я не мог и думать, — уточнил Гастингс, — и исполнение его лежит гораздо дальше за пределами моей власти, чем исполнение всякого другого желания.

Лицо капитана помрачнело.