Виктория Холт - Леди-Солнце

— Как мне их не хватает, — часто говорила она. — Всех троих.

— Нас у тебя тоже трое, — объясняла ей Джоанна. — Ведь и братец Джон тоже считается? Верно?

Филиппа отвечала, что да. Конечно, да…

Довольно скоро она почувствовала, что в королевской семье царит какая-то напряженность в отношениях, ничего определенного заметить еще не могла, но что-то витало в воздухе. Впрочем, полагала Филиппа, у нее чересчур обостренное восприятие, ведь она приехала сюда из своего счастливого мирного дома и так близко не сталкивалась раньше ни с одной семьей. Но, как бы то ни было, что-то вызывало у нее неприятные ощущения и заставляло быть настороже.

Впоследствии она поняла, что волны напряженности исходят от двух человек — от ее свекрови и от Мортимера, графа Марча. Она сама старалась видеть их обоих как можно реже, потому что они немного пугали ее. Королева-мать держалась с ней несколько отчужденно, было видно, она изучает ее, приглядывается к ней. Так же вел себя и граф Марч. Оба словно искали в ней постоянно и упорно скрытые недостатки, что-то, в чем можно было бы ее затем обвинить. Внешне, однако, все выглядело благопристойно, даже слишком дружелюбно порой, и это «слишком» вызывало у Филиппы легкую дрожь страха, укрепляло недоверие к их искренности.

Нельзя так поддаваться ощущениям, которые легко могут обмануть, уговаривала она себя и вновь вглядывалась в королеву Изабеллу. Даже в ее красоте Филиппа находила нечто странное и опасное — в том, как бесшумно и грациозно та движется, с какой внезапностью возникает в комнате, где, Филиппе казалось, она пребывает в полном одиночестве. Даже речь у юной королевы в ее присутствии становилась менее гладкой и связной, и с этим она ничего не могла поделать. Как ни гнала от себя беспокойные мысли и ощущения, они не покидали ее. Что-то нездоровое, недоброе прозревала она в королеве-матери и в ее ближайшем друге и сподвижнике.

В холодных красивых чертах Роджера Мортимера Филиппа видела жестокость и грубость и не понимала, почему этого человека все до такой степени почитают, а больше всех — сама Изабелла. Нет, пожалуй, не почитают — так ей казалось лишь вначале, — а попросту боятся. И сама она тоже.

Эти новые для нее чувства ей трудно было носить в себе, и она собиралась поделиться ими с Эдуардом, но в последний момент обычно не решалась, опасаясь, что слова прозвучат как осуждение его матери.

С Эдуардом они чаще всего говорили о самих себе, о том, как любят друг друга, как прекрасно началась их совместная жизнь. Говорили о детях, которые у них непременно появятся, и очень скоро.

— Это будет мальчик, — уверенно заявлял Эдуард.

— Мы назовем его Эдуардом, — вторила она.

Они могли часами обсуждать, каким он станет, этот мальчик, и Филиппа уверяла, что ее очень разочарует, если тот не повторит все черты отца.

Затем они обрывали бесконечные разговоры о еще не родившемся сыне, начинали смеяться и шутливо возмущаться, что ни о чем больше не могут говорить, затем совсем замолкали, целовались, снова любили друг друга, и жизнь представлялась им еще лучше, еще прекрасней… Филиппа забывала о страхах, и ей казалось странным, что она когда-то могла их испытывать…

Нередко, когда Эдуард был занят с советниками, Филиппа заходила в учебную комнату принцесс. Напряженность ощущалась даже здесь… напряженность, связанная с недавним прошлым королевской семьи. Подтверждение этому Филиппа услышала как-то из детских уст сестер Эдуарда.

Девочки хорошо помнили, что происходило вокруг них, охотно рассказывали о том времени, когда жили с матерью во дворце Тауэр и к ним была приставлена по распоряжению отца леди Диспенсер, жена отцовского любимца Хью Диспенсера. А их мать была очень этим недовольна.

Филиппа, к этому времени уже достаточно знавшая о том, что происходило не так давно при дворе английского короля, понимала, что король таким образом пожелал избавиться от двух женщин, мешавших его счастью с фаворитом, молодым красавцем Хью. Народ тоже знал об увлечении своего владыки и яростно ненавидел нового королевского любовника. Кончилось тем, что красавца казнили, а короля заставили передать корону сыну.

Однако Филиппа не осмеливалась говорить об этом с Эдуардом, понимая, как будет неприятен ему подобный разговор, — он мрачнел при любом упоминании об отце.

— …Ух, как много людей было тогда на улицах! — продолжали рассказывать девочки о дне казни.

— Так страшно!

— А потом нас повели к нашей матери…

— И нам все равно было страшно, — повторила Джоанна.

Даже сейчас она выглядела испуганной. Филиппа поняла, что страх глубоко проник в эти юные души — страх перед матерью.

Дети продолжали обрывочно передавать впечатления, накопившиеся за их недолгую жизнь.

— …Один раз, — говорила Джоанна, — мы видели человека, который висел на веревке. Он был мертвый.

— Это был Хью Диспенсер, — пояснила Элинор. — С ним сначала такое сделали! Просто ужас!.. А потом повесили на веревке, и он качался… качался…

— Этого больше не будет, — сказала Филиппа, внутренне содрогаясь. — Забудьте обо всем.

— Но я не могу, — сказала Элинор. — Иногда, когда лежу в кровати ночью, начинаю его видеть. Хотя совсем темно.

— Я тоже, — добавила Джоанна.

— Не бойтесь, с этим навсегда покончено! — воскликнула Филиппа.

О, как она была наивна!

— А ты, дорогая сестра, видела, как человек раскачивается на веревке? — спросила ее Элинор.

— Нет, — твердо ответила Филиппа. — И вы тоже не видели. Это был, наверное, просто плохой сон.

Две пары детских глаз вопросительно уставились на нее.

— Просто дурной сон, — повторила она. — И не надо беспокоиться, потому что все сны исчезают, когда просыпаешься и видишь, что вокруг уже светлый день.

Кажется, девочкам пришлось по душе такое объяснение. Они несколько раз воскликнули: «Это был сон!» — и заметно успокоились.

Им хотелось побольше узнать о замужестве.

— На что оно похоже? — спросила как-то Джоанна.

Филиппа искренне ответила, что это самое-самое чудесное, что только может произойти между двумя людьми.

— Между всеми? — поинтересовалась Элинор.

— Конечно!

— Но ты вышла замуж за Эдуарда, а не за кого-то другого, — сказала Джоанна. — Я тоже хочу выйти за него!

— Нельзя выходить замуж за родного брата, — объяснила Филиппа. — Кроме того, он уже женат. На мне.

— Когда я была совсем маленькой, — вспомнила вдруг Элинор, — меня уже выдали за Альфонсо, короля Кастилии. С тех пор я ничего о нем не знаю. Может, он меня совсем не любит?

— Он не может любить или не любить, — сказала Филиппа. — Ведь он никогда не видел тебя, верно?