Барбара Картленд - Цветы пустыни

Однако она видела по его глазам, что он говорит честно и не притворяется, чтобы заслужить ее одобрение.

— Вы найдете их, — сказала она. — Но, быть может, не совсем тех, которых вы ждете.

— Я сам не знаю, чего жду, — ответил маркиз. — Но я хочу учиться, и вот я — прилежный ученик у ваших ног!

Он говорил на арабском языке, и потому эти слова не прозвучали двусмысленно, как если бы маркиз сказал их по-английски.

Селим хлопнул в ладоши.

— Хорошо, очень хорошо! — похвалил он. — Вы быстро учитесь, милорд!

— У меня был хороший учитель, — ответил маркиз. — Теперь он покинул меня, но я надеюсь, что если этот юноша продолжит со мной заниматься, то, когда мы достигнем Мекки, я буду говорить по-арабски, как любой из вас.

— Если будет на то воля Аллаха, — пробормотал Селим.

Они еще немного побеседовали, а потом Али и маркиз пошли к пристани.

Увидев «Морского Ястреба», Медина была восхищена.

Она часто жалела, что они с отцом не могут позволить себе путешествие на каком-нибудь из тех фешенебельных океанских лайнеров, которые плавали через Красное море в Индию.

Однако она никогда не стремилась к роскоши и не мечтала иметь что-нибудь такое же дорогое или красивое, как эта яхта.

Когда она поднималась на борт с маркизом, матросы бросали на нее удивленные взгляды, но делали это украдкой, потому что были хорошо вышколены.

Салон с зелеными стенами и ситцевыми шторками тоже привел ее в восторг.

Медина не могла вспомнить, когда в последний раз сидела в настоящем кресле.

Капитан повел яхту вдоль побережья к бухте, о которой говорил Селим.

Когда «Морской Ястреб» вновь встал на якорь, Медина выглянула в иллюминатор, но, как и ожидала, не увидела ни домов, ни людей — только желтый песок до самого горизонта.

Она предложила маркизу поесть перед дорогой, потому что с наступлением сумерек они должны были ехать обратно в Кану.

— Конечно, Селим предложит вам угощение, — сказала она, — но с этого дня вам долго не придется пробовать английских блюд, и вам, вероятно, будет трудно привыкнуть к нашей еде, тем более что во время путешествия она станет довольно однообразной.

Маркиз рассмеялся:

— Я обещаю не жаловаться слишком часто и надеюсь, Али, вы оцените искусство моего кока, потому что по требованиям английского вкуса он считается очень хорошим.

Он сказал это, думая, что Медина незнакома с английской едой.

Медина едва удержалась, чтобы не сказать маркизу, что они с отцом знакомились с кухнями многих народов и пришли к выводу, что им обоим больше по душе французская.

Пока длился обед, солнце постепенно клонилось к горизонту, превращаясь из ослепительно белого шара в багровый, и первые звезды уже начали зажигаться на небосводе.

Медина ела не торопясь, наслаждаясь каждым кусочком.

Когда стюарды вышли из салона, маркиз сказал:

— Я жду, что вы расскажете мне о себе. Признаться, я поражен, что в вашем возрасте вы удостоились чести быть рекомендованным Селимом Маханой в качестве лучшего проводника.

— У нас еще будет время поговорить обо мне, — уклончиво сказала Медина. — Я вижу, у вас много книг. Они принесли вам пользу?

— Огромную пользу! — воскликнул маркиз. — И особенно одна, которую дал мне Ричард Бертон.

— Я весьма уважаю мистера Бертона, — сказала Медина. — Какую же книгу он дал вам?

— Она называется «Духи богов», — ответил маркиз, — и с ее автором я надеюсь встретиться, пока нахожусь в Аравии. Его зовут Эдмунд Тевин, он профессор.

Медина затаила дыхание.

К этому она была не готова и не сразу нашла в себе силы сказать:

— Я… читал книгу, о которой вы говорите, и… нашел ее весьма увлекательной.

— Вы умеете читать по-английски?

— Да.

— Тогда вам будет легче меня понять, — сказал маркиз. — По моему мнению, это одна из самых интересных и необычных книг, которые я когда-либо читал!

Медина подумала, что она почувствовала то же самое, когда впервые прочла эту книгу отца.

Она знала, что отец гордился ею больше, чем всеми остальными.

— Наверное, — продолжал маркиз, словно размышляя вслух, — мне не следует брать ее с собой. Людям может показаться подозрительным, что арабский купец читает английские книги.

— В крайнем случае вы всегда можете сказать, что она принадлежит мне, — улыбнулась Медина.

— Тогда я непременно должен ее взять, — твердо сказал маркиз. — Но, вероятно, мне пора переодеваться?

Медина видела, что ему не терпится отправиться в путь.

— Hyp будет ждать вас в вашей каюте, — сказала она. — И я был бы благодарен вашей светлости, если, когда он закончит, вы прислали бы его ко мне.

— Вы тоже собираетесь изменить внешность? — с удивлением спросил маркиз.

— Селим скажет вам, что люди в Кане чересчур любопытны, — отвечала Медина. — Завтра утром в доме Селима будут два обычных араба, которыми вряд ли кто-нибудь заинтересуется.

— И кем буду я? — поинтересовался маркиз.

— Ваше имя — Абдул Мурид, — сказала Медина. — Вы наполовину араб, наполовину патан. Бертон тоже пользовался такой маскировкой.

— Тогда я могу лишь надеяться, что мне повезет так же, как ему! — ответил маркиз. — И раз он совершенно уверен, что я не добьюсь успеха, вы должны помочь мне доказать, что он ошибается!

— Мы можем только пробовать, — сказала Медина, — надеясь на милость Аллаха.

Маркиз показал ей каюту рядом со своей, где она могла бы переодеться, и Медина принялась терпеливо ждать Нура, Обстановка каюты ей тоже очень понравилась.

У одной стены помещался туалетный столик, возле другой находились стенные шкафы и гардеробы, куда гости маркиза могли убирать одежду.

Пол был укрыт толстым пушистым ковром, большая кровать была мягкой, а белье на ней — с кружевными прошивками.

Она подумала — и не ошиблась, — что эта каюта предназначалась для дам.

Медина не знала, сколько женщин здесь побывало, но ей казалось, что она ощущает их присутствие и сейчас.

У нее было чувство, что она может увидеть их как бы наяву — в вечерних платьях с глубоким вырезом, с тщательно сделанными прическами и руками, затянутыми в длинные перчатки.

Она подумала, что именно так ей придется выглядеть, вернувшись в Англию, и содрогнулась.

Медина была маленькой девочкой, когда отец увез ее после смерти матери, но она слышала, как он жаловался на скуку, которую неизменно испытывал в обществе своих родственников.

Он в весьма красочных выражениях описывал узость их взглядов и привычку ругать все новое и непохожее на то, что было принято сто лет назад.

И разумеется, его образ жизни тоже вызывал у них сильное неодобрение.

»Как я могу вернуться в Англию?»— в отчаянии спрашивала себя Медина.