Полина Федорова - Вологодская полонянка

Таира помнила каждую встречу с опальным казанским ханом, хранила в памяти. Часто, может быть, слишком часто обращалась к ним, перебирая бережно, как бусины драгоценных четок-тэсфих. Да и что еще прикажете делать в заточении, в котором один день походит на другой, и нет спасения от тоски и ползучей скуки.

Вот первая встреча на булакском мосту, самая короткая и, скорее всего, позабывшаяся, если бы не вторая, когда он появился перед ней темнобровый с жарким румянцем на смуглом лице и смотрел так, что по спине начинали бегать мурашки, а все тело трепетало, как туго натянутая тетива. Потом взрыв и тихая ласка. Ее никто никогда не целовал так: нежно, бережно, будто в объятиях у него была не живая женщина, а хрупкая бесценная хинская ваза. «Хотя вряд ли бы он стал целовать вазу», — усмехнулась про себя Таира, вновь вспомнив, как швыряла в гневе его подношения в маленькое оконце светлицы и чуть не надорвалась, выпихивая в узкий проем тяжелые отрезы бухарской парчи. Как она тогда его ненавидела! Все в нем раздражало и бесило ее: широкие плечи, насмешливый блеск темных глаз, сильные руки, коснувшиеся ее. Она хотела стереть его облик из памяти, забыть об этой странной встрече, но чем больше старалась, тем чаще Мохаммед-Эмин занимал ее мысли, исподволь вторгаясь в мечты и даже ночные пылкие фантазии. Два-три раза в год стали приходить от него короткие сдержанные послания с обычными вежливыми пожеланиями здоровья и благополучия. Она хранила молчание, а дары отсылала назад.

Но однажды к ней в светлицу заглянул пристав, коему поручено было ее охранение.

— От царевича Мохаммеда-Эмина, царица, гостинец тебе привезли.

— Отправь обратно, — равнодушно ответила она, хотя сердце вдруг малой птахой трепыхнулось в груди.

— Ты хотя бы выйди, взгляни, — просительно произнес пристав, потом покачал головой: — Как только великий князь дозволяет такие подарки тебе жаловать?

Любопытство, как всегда, одержало победу. Таира вышла на крыльцо и обомлела. Джигит в лисьей шапке держал под уздцы великолепную кобылицу чистейших арабских кровей, тонконогую и горячую. Она нервно пофыркивала и косила большими влажными глазами то на стражников, то на замершую в изумлении Таиру.

— Мне?!

Ильча-посланник склонился перед ней в низком поклоне.

— Прими, прекраснейшая ханбике, в дар от моего господина хана Мохаммеда-Эмина эту кобылицу…

Таира, уже не слушая продолжения речи, сбежала с крыльца, подошла к лошади, ласково провела рукой по ее вздрагивающей шее.

— Как ее зовут? — обратилась она к ильче.

— Йолдыз [13].

— Йолдыз, красавица моя, — тихо позвала Таира.

Кобылица попрядала ушами и ткнулась теплой, влажной мордой в протянутую ладошку.

— Ах ты, лакомка, будут тебе угощения, — счастливо засмеялась Таира, потом тревожно посмотрела на пристава: — А мне разрешат на ней ездить?

— Великий государь Иван Васильевич дал на то свое дозволение, — ответил пристав, показав грамотку, переданную ему ильчей. — Под охраной, конечно. — Он вздохнул, пробормотал себе под нос: — Вот докука, не было печали, так купила баба порося, — и уже громче добавил: — Значится, принимаем гостинчик-то? А то пошто люди в такую даль маются, ноги зазря топчут.

Таира сверкнула глазами на пристава, но промолчала. Ильча передал поводья конюху и вновь склонился перед ней в низком поклоне.

— Будет ли, прекраснейшая ханбике, ответное послание моему господину?

Принять подарок и даже не сказать короткого «благодарю», было бы не вежливо. А кроме того, это был не просто подарок. Йолдыз была частичкой недоступной вольной жизни, возможностью раздвинуть замкнутые стены заточения, почувствовать вновь свист ветра в ушах, пульсацию горячей крови в жилах. Как он смог угадать, что от такого дара она не откажется? Таира поджала губы, но делать было нечего.

— Жди.

Ждать ильче пришлось немало. Только на следующее утро отправился он в Касимов, спрятав за пазуху маленькую грамотку, где собственной рукой Таиры была начертана затейливой арабской вязью короткая фраза: «Благодарю за бесценный подарок, да продлит Аллах твои дни».

Коль одно подношение было принято, от других отказываться было бы грубостью и прямым оскорблением. Кроме того, прознал Мохаммед-Эмин — видать, и в ее затворе появился у него свой человечек — еще об одной слабости царственной полонянки: ее любви к книжной премудрости. Да и можно ли было ожидать иного от дочери великого сеида? Все чаще стали привозить ильчи в Вологду книги в драгоценных окладах. Началась и переписка. Не сразу оттаяла Таира, но постепенно ответные послания ее к Мохаммеду-Эмину становились все длиннее и подробнее, тон их все мягче и дружественнее.

Спустя три года Мохаммед-Эмин рискнул повторить попытку. Такая неизбывная тоска по ней змеею вползла в его душу, что, будучи в новом своем серпуховском владении, кликнул он своих джур и направился в Вологду, рискуя вызвать гнев великого князя. Приставы, охранявшие Таиру, покобенились, но за полновесную мзду разрешили-таки повидаться с полонянкой.

Возвращаясь назад, Мохаммед-Эмин твердо решил, что чего бы ему это ни стоило — трона ли, головы ли, а она будет его. Так спустя четырнадцать лет полона Таира получила свободу.

Дьяк Семен Иванович Ржевский, конечно, привез ее в столицу Руси не в три дни, однако ж и пять с половиной ден для сего вояжу из Вологды до Москвы было вельми скоро. К тому же половину пути, ежели не боле, царица проскакала верхом, и сам дьяк, лихой наездник, коему на Москве мало было в сем деле равных, едва поспевал за недавней полонянкой, восхищаясь ее умением править конем и отчаянным бесстрашием.

А Таира могла скакать часами. Быть для нее в седле — это двигаться вперед, пусть в неизвестность, но главное двигаться. А сие означало — жить. Снежные брызги из-под копыт, мокрые холодные хлопья в лицо и свист ветра в ушах — если это не жизнь, тогда что вообще такое жизнь? По крайней мере, долгие годы ее вологодского заточения она бы не назвала жизнью ни в коей мере. Скорее, то был сон. И она вновь пробудилась от него, как тогда, в последний год правления Ильхама в Казани.

На Москве ее встречали с царскими почестями. Она было даже не вникла сразу, пошто все эти бояре толпятся и шепчутся, в ее сторону глядючи. Но когда на крыльцо великокняжеского дворца вышел сам государь московитов Иван Васильевич да руки ей навстречу протянул, поняла полонянка: то ее встречают, а стало быть, и правда, кончился ее полон.

— Добро пожаловать, царица, — спустился со ступеней крыльца Иван Васильевич, радушно простирая к ней руки. — Как доехала, все ли ладно?