Лора Бекитт - Запретный рай

Атеа присел возле нее на корточки. Его взгляд был полон восхищения и тепла, его глаза говорили о том, о чем пока не сказали уста.

Этот полный неукротимой энергии юноша должен был стать вершителем ее хрупкой судьбы.

Когда Атеа заговорил о визите к священнику, Эмили заявила, что будет лучше, если сперва со святым отцом поговорит она:

— Надо его подготовить. К тому же я должна исповедоваться.

Атеа смотрел внимательно и строго. Эмили давно подметила, что внезапная отчужденность делает его еще притягательнее и красивее.

— Зачем открывать чужому человеку тайны своего сердца?

— Я хочу поведать о них не священнику, а Богу.

— Бог и так все знает!

— Кстати, о сердце: Атеа, ты хочешь жениться на мне, но ты ни разу не говорил… о любви, — сказала она и, вспыхнув, добавила: — Я знаю, что это означает на вашем языке!

Эмили вновь подумала о физической близости. Многие европейцы считали, что она убивает духовность, то есть ни в коем случае не может называться любовью. Им и в голову не могло прийти, что наслаждаясь плотской страстью, полинезийцы умудрялись сохранять чистоту души.

Атеа тоже задумался, возможно, пытаясь разобраться в своих чувствах или стараясь подобрать нужные слова.

— Душа и тело белых людей не в ладу друг с другом. То, что мы превращаем в праздник, ваши священники почему-то называют грехом. Любовь… наверное, она бывает разной? Если я могу проводить время с любыми женщинами и согласен жениться на той, которая больше подходит мне по положению, — это одно, а когда я думаю о той единственной, связь с которой противоречит всему существующему, — совсем другое. Это та любовь, которой жаждешь ты. Думаю, я смогу дать ее тебе, — серьезно произнес он, а после заметил: — Эмалаи! Прошедшей ночью твое тело было готово, но я боялся ранить твою душу!

Эмили закрыла лицо руками. Ей было удивительно радостно и мучительно стыдно.

— Ты прав: лучше поскорее пожениться.

— Когда ты пойдешь к священнику?

Девушка покачала головой.

— Мое платье пропитано солью. Я не могу его надеть, а больше у меня ничего нет.

Не успела она возразить, как Атеа обернул покрывало вокруг ее тела, завязав концы поверх груди.

— Вот, так хорошо. Миссионеры учат наших женщин одеваться именно таким образом.

— И все-таки я не могу выйти из хижины в покрывале, и уж тем более пойти к священнику, — ответила Эмили.

— Источник находится совсем близко: я только что вернулся оттуда. Не думаю, что по дороге мы встретим много людей. Ты вымоешься и постираешь свое платье. На жаре оно быстро высохнет.

В конце концов Атеа удалось ее уговорить. Перед тем, как выйти из хижины, Эмили спросила:

— Кто та женщина, которой принадлежит этот дом? Где ее муж?

— Погиб. Его разорвала акула. Сейчас Теумере живет одна. Она знает, что я смогу ее отблагодарить, потому охотно предоставила нам свою хижину.

— Что ты сказал ей обо мне?

Атеа бросил на девушку удивленный взгляд.

— Ничего. Разве арики обязан что-то кому-либо объяснять?

За ночь ветер словно вымел небо до самого горизонта — оно было безмятежным, бездонным и чистым. Отвесно падавшие раскаленные солнечные лучи ярко освещали промытую дождем зелень.

Все-таки на пути попадались люди: они беззастенчиво таращились на белокурую француженку и даже оглядывались вслед.

Цвет волос и глаз Эмили унаследовала от матери-англичанки. Ей было неловко, что ее бледная кожа покраснела от солнца, нос обгорел и на щеках рдеют яркие пятна. Девушка впервые подумала о том, что едва ли сможет круглый год выносить безжалостную атаку тропического света.

Она опустила глаза и не глядела на туземцев. Здесь, на Нуку-Хива, большинство мужчин носило не набедренные повязки, а юбки до колен. Женщины обматывали тело покрывалом, доходящим до щиколоток. Их грудь чаще всего тоже была закрыта.

Атеа привел Эмили к источнику, и она согласилась помыться в нем лишь после долгих уверений в том, что он и близко не подпустит даже женщин, а уж тем более — мужчин. И все же она без конца вздрагивала и оглядывалась.

Вода освежила ее, и она вернулась в хижину в ином настроении. Выстиранное платье было развешено для просушки на ближайших кустах.

Почувствовав дикий голод, Эмили с жадностью съела несколько бананов и манго, наслаждаясь ароматной мякотью и душистым соком плодов.

Потом она опустилась на циновку, и Атеа лег рядом. Его тело было расчерчено золотыми полосками света, проникавшего сквозь плетеные стены хижины.

— Я слышала, — смущенно промолвила девушка, — что, достигнув определенного возраста, вы выбираете себе пару и уединяетесь в лесу. А потом идете… уже с кем-то другим.

— Да, это так. Но рано или поздно мы все равно останавливаем свой выбор на ком-то одном, — спокойно ответил Атеа и спросил: — Что тебя тревожит, Эмалаи?

Она ничего не ответила, лишь издала нервный смешок, но Атеа как всегда прочитал ее мысли, хотя скорее всего — угадал чувства:

— Ты всегда будешь думать об этом и никогда не узнаешь правды, пока не испытаешь это сама.

— А что станет со мной потом?

Ей почудилось, будто Атеа уловил суть вопроса. Но он ответил иначе:

— Потом думать уже не захочется и не придется.

Девушка закрыла глаза. Она была бы рада всецело доверить ему свою судьбу, так, чтобы не пришлось ни о чем заботиться, но при этом понимала, что ей тоже придется бороться — едва ли не больше, чем ему: ведь он находился в привычном для себя мире и считал все свои поступки правильными, тогда как она…

Атеа молчал. Казалось, ему доставляет удовольствие просто смотреть на нее. Наверное, он любовался многими женщинами, однако Эмили была самой необычной из них — способной подарить новизну, помочь покорить неведомые вершины.

Почему-то ей казалось, будто, что бы ни случилось, между ними не останется ничего недосказанного. У Атеа не было трагической истории, которую он мог попытаться взвалить ей на плечи. Когда-то Эмили представлялось романтичным носить в себе чужие страдания, проживать чужую жизнь, но теперь она подумала: лучше, если этого не будет.

Атеа оказался прав: тропическое солнце быстро сделало свое дело, и через час Эмили смогла надеть высохшее платье. Она попыталась привести в порядок волосы, что было нелегко без шпилек и гребня.

— Ты правда не хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Нет. Я должна спокойно рассказать о себе, об отце, о… тебе. Если мы явимся вот так, без подготовки, вдвоем, боюсь, нас… не поймут, — сказала она и, не желая его обижать, добавила: — Священники своеобразные люди.