Марина Фьорато - Мадонна миндаля

— Что это? — выдохнула Амария.

— Этим в него стреляли, — пояснила Нонна. — Это пуля. — Слово это прозвучало так же коротко и отрывисто, как выстрел из ружья. — Мы живем теперь в новом мире.

Она поднесла металлический шарик к огню, и пуля зловеще блеснула, точно неведомый зверь сверкнул в ее сторону похожим на бусину металлическим глазом. Казалось, и она смотрит этому зверю прямо в глаза. Нонна успела немало узнать о различных видах оружия с того далекого дня, когда на жутком погребальном костре сгорело тело ее сына Филиппо. С тех самых пор она всегда держала глаза и уши открытыми, особенно когда через их город проходили войска наемников и чужеземных солдат.

— Такими небольшими снарядами пользуются, стреляя из особых маленьких пушек. Эту пушку может нести один человек, и называется она аркебуза. В последней войне очень многие погибли от выстрелов из нее.

Нонна взяла у Амарии миску с водой и сама стала размачивать прилипшие к телу Сельваджо лохмотья. Негоже девушке касаться тела мужчины, даже если он пребывает в таком плачевном состоянии. Лучше уж она, старуха, сама этим займется. Она взяла кинжал Филиппо, нагрела на огне лезвие и принялась острием клинка копаться в многочисленных округлых ранках.

— Что ты делаешь?! — с ужасом выдохнула Амария.

— Эти «фасолины» надо непременно извлечь из его тела, — даже не взглянув на внучку, пояснила Нонна. — Пули ведь делают с примесью свинца, так что, если оставить их в ранах, они беднягу попросту отравят.

Амария покатала в ладонях первую из извлеченных Нонной пулек и невольно восхитилась:

— Она же совершенно круглая! И как их только удается такими круглыми сделать?

— Такие теперь повсюду делают. Даже у нас в Павии.

— У нас?

— Ну да. Знаешь две красные башни неподалеку от церкви Святого Михаила?

— Ага, — кивнула Амария, — их еще называют «ноги дьявола». Нужно как можно быстрее пробежать между ними и зажмуриться, чтобы дьявол не успел тебе на голову нагадить.

Несмотря на сложность момента, Нонна позволила себе улыбнуться, слушая эти глупости.

— Да-да, Gambe del Diavolo. Вот там эти штучки и делают. И теперь этот дьявол гадит как раз такими пулями.

— Правда? — От изумления Амария широко раскрыла глаза.

Нонна ответила не сразу, продолжая копаться в теле раненого. Некоторые пули застряли под кожей, некоторые — значительно глубже.

— Нет, детка, — наконец сказал она. — Как и большую часть злых дел, это оружие сотворил человек. А делаются эти пули так: горячий свинец осторожно, по каплям, льют с верхушки башни на пол внизу, и он уже в воздухе начинает застывать, а когда капли достигают пола, то становятся совершенно круглыми и твердыми, как ногти Христа. — Нонна вздохнула. — Тела многих воинов, погибших при Павии, были насквозь пробиты такими пулями.

Она помолчала, извлекая металлический шарик из разорванной мышцы Сельваджо. Все тело его из-за многочисленных ран было покрыто неровными вздутиями, а кое-где плоть и вовсе висела на белых лоскутах кожи. И сейчас это человеческое тело более всего напоминало бесчисленные поля сражений, разбросанные тут и там по равнинам Ломбардии и всему обширному Апеннинскому полуострову. И Нонна, обследуя тело раненого в поисках спрятавшихся в его плоти пуль, нараспев перечисляла эти сражения, точно читая молитву. И одну за другой со звоном роняла извлеченные пули в подставленную миску. Начала она с битвы при Гарильяно, во время которой был убит ее Филиппо. Дзынь! Прозвенела упавшая в миску пуля. Аньяделло. Дзынь! Кериньола. Дзынь! Бикочча, Форново, Равенна. Дзынь, дзынь, дзынь! Мариньяно, Новара. Осада Падуи. И наконец Павия. Война эта пришла к ним издалека, но добралась почти до порога их дома. Дзынь, дзынь! Пули падали в глиняную миску, точно слезы из глаз Пресвятой Девы, и лежали там, неподвижные, как бусины — кровавые бусины неких страшных четок. И Нонна на мгновение застыла, склонив голову и печалясь обо всех тех, кто пал во время этих бесчисленных сражений.

Затем она взяла ножницы и велела Амарии отвернуться и не смотреть, пока она будет срезать мертвую желтую плоть с краев ужасной рубленой раны, наверняка нанесенной ударом тяжелого клинка. Закончив, Нонна передала ножницы Амарии и велела как следует их вымыть. Сделав это, девушка принялась с помощью тех же ножниц приводить в порядок жутко спутавшиеся волосы Сельваджо. Она состригла самые страшные колтуны, затем более или менее подровняла отросшие патлы и несколько раз старательно промыла их с лимоном, чтобы удалить вшей, а потом, разрезав лимон пополам, стала выжимать сок прямо на кожу головы Сельваджо. Едкий сок, похоже, заставил раненого прийти в себя. Кожа у него на голове была вся в расчесах и ссадинах, и ее стало невыносимо жечь. Веки Сельваджо затрепетали, и Амария тут же решила, что должна хотя бы шепотом извиниться за причиненную ему боль, прежде чем он вновь погрузится в беспамятство. Тем временем Нонна взяла костяную иглу, вощеную нить и, как сумела, зашила страшную рану. Она не раз слышала, как раненым оказывают подобную медицинскую помощь прямо на поле боя, и эти рассказы всегда казались ей вполне правдоподобными. Ну а шитье и вовсе было для нее делом привычным. Каждой хозяйке ясно: если что-то порвано, значит, это нужно зашить или залатать. Нонна цеплялась за подобную доморощенную премудрость, стараясь преодолеть владевший ее душою ужас. Ей нужно было держаться хотя бы за что-то, безусловно имевшее смысл в этом лишившемся смысла, словно сошедшем с ума мире. Перед ней лежал совсем молодой мужчина, и тело его было изрублено клинками и нашпиговано пулями, и она, пока шила, все старалась представить себе, что это не человеческая плоть, а батист и она торопливо шьет из этого батиста наволочку, стараясь, чтобы перья из подушки не высыпались. Она все убеждала себя, что это именно перья, а не внутренности, что так и норовят вывалиться у несчастного парня из жуткой дыры в животе.

У Амарии задача была полегче: она наточила на камне кинжал Филиппо и сбрила дикарю бороду, под которой совершенно скрывалось его лицо. Когда она втерла ему в кожу оливковое масло и во второй раз принялась дочиста сбривать растительность на щеках, ее поразило, до чего теплая и нежная у него, оказывается, кожа и до чего грубая на ней растет щетина. Ей ведь никогда прежде не доводилось касаться лица мужчины, ее никогда, даже в детстве, не целовал никто, носивший бороду, у нее не сохранилось никаких воспоминаний об отце и никогда не было старшего брата, который мог бы заключить ее в свои мускулистые объятия. Все это — и близость раненого молодого мужчины, и его лицо, и его борода — было для Амарии настолько новым и неожиданно приятным, что лицо ее так и пылало, причем не только от жара очага, а сердце стучало так, что стук его отдавался в ушах. Благодаря ее усилиям вскоре стало ясно, что лицо у «дикаря» весьма привлекательное, с правильными и благородными чертами, да и вся его внешность говорит о том, что он, по сути, весьма далек от того прозвища, которое они ему дали. Нонна, подняв наконец глаза, увидела, что без бороды раненый выглядит совсем юным. Ей отчего-то сперва показалось, что он примерно ровесник ее Филиппо, но потом, когда она еще трудилась над его страшной раной, она поняла, что их с Амарией подопечный — еще почти мальчик и по возрасту скорее годится ей не в сыновья, а во внуки.