Карен Рэнни - Гобелен

Она смотрела прямо на него, и взгляд ее был вовсе не таким ангельски безмятежным, как час назад. Сейчас в ее зеленых глазах читалась открытая враждебность.

— Увы, ваши убеждения не совсем верны. В противном случае приготовление пищи не составляло бы для вас такой проблемы.

Лаура предпочитала не вспоминать, с каким облегчением вздохнула кухарка, узнав, что новая служанка больше не будет ей «помогать».

— Разве опыт не лучший учитель? — продолжал граф. — Разве те уроки, которые человек получает от жизни, не оставляют след куда более отчетливый, нежели тот, что остается после прочтения книг о чужих уроках?

— Вы хотите сказать, что весь тот опыт, что накоплен другими, не в счет просто потому, что вы не приобрели его непосредственно?

Граф подошел к скамье и, чуть сдвинув в сторону юбки Лауры, сел с ней рядом. Окинув взглядом зимний сад, он вдруг подумал, что это место — самое подходящее для нее. Она наполнила бы Хеддон-Холл жизнью и весенней жизне-цостностыо.

А потом — казалось, он говорил сам с собой — граф предался воспоминаниям, и Лаура слушала его затаив дыхание.

— Перед тем как я взял командование на себя, мне пришлось пройти через долгие часы муштры, тренировок и упражнений. Меня учили закаленные на войне офицеры, многое повидавшие. Я прочитал множество книг по военному делу, но что такое война, не знал, пока то, о чем написано в книгах, не превратилось для меня в реальность. Вы можете сколько угодно читать о битвах, мой начитанный секретарь, но вы никогда не узнаете, что это такое, пока не вдохнете густого пушечного дыма и не услышите стоны умирающих.

Граф умолк. Воцарилась гнетущая тишина.

Пораженная словами Алекса, Лаура протянула руку и коснулась его плеча, пытаясь перенести графа из призрачной страны воспоминаний в ароматный весенний сад.

— Как это было, милорд? — спросила она; в эти мгновения Алекс казался ей самым одиноким человеком на свете.

— Вы об этом? — спросил он, коснувшись маски.

Она не сказала ни слова, даже не кивнула, но во взгляде се зеленых глаз ясно читался вопрос.

Что он мог рассказать ей? Как мог объяснить? Он и сам удивился, когда вдруг снова заговорил:

— Если бы мне не посчастливилось родиться сыном графа, я не сидел бы сейчас здесь с вами…

Он не стал рассказывать о череде дней и месяцев, когда молил Бога, чтобы тот даровал ему смерть. Если бы не право, данное ему при рождении, он ютился бы внизу, в крошечной, лишенной окон каюте. Но ему посчастливилось служить на флоте не матросом, а одним из офицеров нового призыва, и он единственный из них остался в живых после той ужасной битвы в бухте Квиберон…

— Нам бы повернуть в ближайший порт, в укрытие, но мы рвались вперед на всех парусах.

Алекс на несколько мгновений умолк — ему вдруг почудилось, что сад подернулся дымкой, задрожал, как мираж, и исчез, уступив место высокой морской волне.

— Если бы у нас не рухнула мачта и если бы не тяжелые паруса, мы еще имели бы шанс остаться на плаву. — Новая система крепления парусов позволяла выигрывать время при маневре, но для управления таким кораблем, как «Скипетр», требовалось немало умения и сноровки. Впрочем, тогда ему не понадобилось ничего из того, чему его научили. В шторм маневрировать невозможно. Он мог лишь попытаться продержаться на плаву.

Приказ адмирала Хоукса ошеломил его, и не только его одного. Все офицеры в недоумении переглядывались — никто не испытывал воодушевления; и было очевидно, что не многие из них доживут до утра.

Утро принесло шторм, но не изменение приказа.

Им надлежало уничтожить неприятельский флот, чтобы не позволить французам высадиться в Шотландии и захватить ее. Надеяться на то, что враг, поджав хвост, обратится в бегство, было бы бессмысленно — французы дали понять, что настроены самым решительным образом.

Грохот пушек сливался с рокотом волн — оглушительным и монотонным.

Они почти уничтожили врага — в обшивке французского корабля образовалась пробоина, а оружейный расчет на нижней палубе не подавал признаков жизни.

Но и на «Скипетре» не обошлись без потерь. Двое лейтенантов погибли, третьего смертельно ранило. Если бы не дождь, палубы корабля были бы покрыты густым слоем запекшейся крови.

Он отдал приказ подойти к противнику поближе. Они пошли на абордаж. Французы отчаянно сопротивлялись, но исход сражения, казалось, был предрешен…

В пылу сражения они не сразу заметили, что с кормы к ним приближается еще один французский корабль. Когда же заметили, Алекс отдал команду стрелять. Однако французский корабль лишился мачты и, потеряв управление, врезался бушпритом в такелаж «Скипетра». И все же противники продолжали палить друг в друга; крики и стоны раненых временами перекрывали вой ветра.

Заметив, что многие из его пушек умолкли, Алекс, по колено утопая в воде, побежал на нижнюю палубу. Половина орудийного расчета была мертва. С помощью оставшихся он навел жерло пушки на французский корабль и забил ее мушкетными зарядами поверх ядра. Затем, отступив на шаг, дал команду зажигать запал. В следующее мгновение орудие взорвалось.

Он помнил свой дикий крик, помнил, как закрыл руками лицо…

Ее прикосновение, осторожное и деликатное, вернуло его к действительности — он снова оказался в благоухающем весеннем саду.

Лаура знала: никто прежде не смел нарушить его уединение, никто не мог преодолеть почти физически ощутимую преграду, которую он возвел между собой и миром. Она любила его, но и она порой приходила в отчаяние. Расстояние между ними измерялось не футами и не ярдами, а мыслями.

На сей раз Алекс позволил ей проникнуть за эту стену, МО сейчас поспешно заделывал брешь.

— Они сказали мне, что я герой и что благодарная страна награждает меня пенсией в две тысячи фунтов ежегодно, — с усмешкой проговорил он. — Однако эти же идиоты разглагольствовали о военном гении адмирала Хоукса и о том, что и битва была величайшей победой британского оружия.

Алекс горько усмехнулся. В тот день он ничего не сказал -

сто отвернулся. То, что происходило вокруг, нисколько его не интересовало, безучастный ко всему, он наблюдал за происходящим как бы со стороны. У него не было сил — ни физических, ни душевных. Когда ему сообщили, что отец его умер (это случилось по дороге из полевого госпиталя в стационарный), он и это известие принял безучастно. Потом последовало сообщение о том, что погиб старший брат, но он и на сей раз никак не отреагировал, даже не моргнул единственным уцелевшим глазом.

Когда к нему стали обращаться не иначе, как милорд, и сказали, что он теперь граф Кардифф, Алекс просто уткнулся лицом в подушку и закрыл глаза. Когда же его спросили, как он намерен распорядиться состоянием, отданным ему в руки благосклонной фортуной, он лишь засмеялся в ответ. И люди, услышавшие этот смех, невольно поежились, словно их обдало могильным холодом.