Лаура Кинсейл - Летящая на пламя

Взор Шеридана снова затуманился, а на горле нервно заходил кадык.

— И я увидел, что сделал бей. Ночью работорговцы согнали своих рабов на берег и посадили их под орудиями батареи. Как цепных собак. Их было несколько сотен… женщины… дети… Все закованы в цепи и посажены вдоль всего берега. О Господи! Некоторые из них пытались освободиться от своих кандалов, другие окапывались, рыли каменистую землю голыми руками, третьи тихо сидели, опустив голову на колени. А жерла пушек располагались всего лишь в ярде над их головами. Я не мог открыть огонь по батарее!

Шеридан продолжал вглядываться куда-то вдаль невидящим взором.

— Я тоже был рабом и привык причислять себя к ним. — Шеридана била нервная дрожь. — Я привык носить на груди вот этот проклятый полумесяц… этот дрянной полумесяц… — Шеридан сцепил руки, пытаясь остановить дрожь. — Милостивый Боже, как я привык быть одним из них!

Шеридан ощущал, как рушится его внутренний мир, как зыбка граница между прошлым и настоящим, как он постепенно наяву погружается в свой ночной кошмар.

— Нам надо было уходить, выбираться из-под огня, — простонал он. — Я не мог стрелять по берегу, не мог! — Он судорожно вздохнул. — Я просто не мог. А противник тем временем обеспечил себе преимущество, нацелив на нас все свои пушки. Пока мы стояли на якоре, снаряд сбил нашу фок-мачту, при этом погибла половина моих матросов, поднимавших паруса. Боцман тут же приказал оставшимся в живых занять их места, и нам удалось развернуть паруса. Но был полный штиль! Ни ветерка! Мы не могли тронуться с места. А в это время по нашему судну палили из всех пушек береговой батареи!

Шеридан зажал руками уши, чувствуя качку палубы под ногами и слыша грохот рвущихся снарядов. Усилием воли он постарался удержаться в реальности, боясь снова погрузиться в свои видения. На этот раз ему удалось сохранить ясную голову и остаться в настоящем. Он должен был это сделать. Но все равно перед его мысленным взором вставали картины прошлого: он видел, как гибли его люди, слышал собственные крики и проклятия, он считал вслух своих оставшихся в живых моряков, суетящихся среди обломков рухнувших корабельных снастей… Один, два, шесть, девять… Он считал их, как ребенок считает, собирая свои раскатившиеся стеклянные шарики.

Его оцепенение внезапно сменилось возбуждением.

— Проклятые трусы! — воскликнул он, и его голос сорвался. — Я бы убил их всех! — Шеридан вытер лицо рукой. — После этого мне уже было все безразлично. Меня не волновала уже ни участь рабов, ни судьба судна, я хотел только одного — разнести эту чертову батарею в пух и прах. И мы выполнили эту задачу, развернули корабль в боевую позицию и открыли огонь. Мы — это те, кто остался в живых к тому времени. Из-за густого дыма, заволокшего горизонт, я ничего не мог разглядеть. Среди нас не было наводчика, и мы не целились, мы просто палили и палили из всех пушек. У каждого орудия стояло по три человека, а я подносил порох до тех пор, пока у нас не кончились снаряды.

Шеридан замолчал. Из его глаз текли слезы, капая на руки, которыми он зажимал себе рот, чтобы не разрыдаться в голос.

— Две сотни убитых, — произнес он с трудом надтреснутым голосом. — Это были мои люди. Но мы разнесли все пушки береговой батареи. Что же касается рабов… О Боже! — Шеридан закрыл глаза. — Немногие из них остались в живых. Вероятно, человек десять. Я не знаю, тогда это меня не интересовало. Когда мы высадились на берег, я начал разыскивать алжирских артиллеристов, но никого из них так и не нашел. У орудий не было ни одного трупа, все военные разбежались, как только мы сделали первый ответный залп, а жители города спрятали их. — Его лицо окаменело, на скулах заходили желваки. — Но мы все же разыскали своих врагов. — Он судорожно вздохнул. — Я бы не покинул берег, не разыскав их.

Шеридан уронил голову на руки и начал горестно раскачиваться на месте из стороны в сторону. Он ничего не мог видеть из-за слез, которые неудержимым потоком текли по щекам и капали на руки. Все его тело ныло. Грудь болела. Дыхание давалось ему с большим трудом из-за комка, стоявшего в горле.

Но он заставил себя встать на ноги. Олимпия сидела, все так же сгорбившись и застыв на месте, ее голова поникла, она не смотрела на него. Шеридан опустился перед ней на колени и взял ее лицо в ладони.

Олимпия подняла на него сухие глаза.

— Принцесса. — В его голосе слышалась мольба. — Ты понимаешь меня? Я не знаю, почему мир так устроен; почему мы, отправляясь на борьбу с каким-нибудь злом, с которым действительно надо бороться, совершаем ужасные поступки, идем на преступление, чтобы искоренить его. Рабство — это зло, тирания — зло. И в своих политических убеждениях ты не была такой уж наивной, банальной и глупой. Ты была права. Возможно, революция в Ориенсе оправданна и необходима. Но ты не понимала, как это будет выглядеть в реальности, что из этого получится на деле.

Он прижал влажные от слез пальцы к ее нежным щекам и заглянул ей в глаза. Шеридан хотел достучаться до нее, хотел, чтобы она его услышала.

— Я, должно быть, такой же трус, как и ты, принцесса. Потому что в течение тринадцати лет я убегал и скрывался от того, что наделал. Я прятался сам от себя. Я старался убедить себя в том, что все произошло не по моей вине, что, будь на моем месте другой капитан, он поступил бы точно так же. Возможно, так оно и было в действительности. И все же, принцесса, моя вина была очевидна. Это я отдавал приказы. Я сам принимал решения, точно так же, как ты сама принимала свои решения. Из-за этого погибли люди, значит, я был виноват в их смерти. Как бы мне хотелось тоже умереть! Я не понимал, зачем Господь позволил мне жить после всего случившегося. — Его голос сорвался, и Шеридан на минуту умолк. Переведя дыхание и взяв себя в руки, он продолжал: — А потом появилась ты… наш остров… и во мне проснулись чувства… Я стал понимать, что в том, что я выжил, есть смысл: ч должен был стать твоим защитником. Казалось бы, чего проще! Но я не сумел защитить тебя. Тебе нанесли ужасную душевную травму, и теперь ты долго не сможешь оправиться от нее. А я ничем не могу тебе помочь. Напротив, я пришел сюда, потому что ты нужна мне, нужна как опора и поддержка. Ты нужна мне смелой и отважной, не пасующей там, где спасовал я. Это трудно, я знаю. Взгляни на меня, взгляни, до чего я дошел, в кого превратился… Я чувствую себя старой развалиной. О Боже! Похоже, я сегодня наплакался на век вперед. — Шеридан прижался мокрой от слез щекой к сухой холодной щеке Олимпии. — Но я все равно пришел сюда. Я больше не прячусь, принцесса… Прошу тебя, вернись ко мне. Ты — моя жизнь.

Шеридан ощутил, как она затрепетала. Олимпия закусила губу, слезы хлынули из глаз. Шеридан поймал прозрачную каплю губами, все еще держа лицо Олимпии в ладонях. Теперь он молчал.