Лиза Клейпас - Приди ко мне, любовь

– Мы не должны, да и не можем снисходительно относиться к южанам, если хотим сохранить верность идеалам, за которые воевали. Нам нужно было идти до конца, загнать их в угол и не заключать мира. Война не игра. Нельзя жалеть противника, иначе как смотреть в глаза людям, которые защищали нас.

– Нельзя жалеть? – робко повторил Лукас Кэлдуэлл. – Но разве не мы должны…

– На войне люди делаются чище и справедливее, они стряхивают с себя бремя условностей и жалости, – решительно парировал Эмерсон. – В каком-то смысле война даже полезна. Она помогает людям, в особенности молодым, поверить в свою правоту, вот почему я всегда призывал молодых парней к борьбе.

Неожиданно обманчиво мягкий голос возразил:

– Вы не правы, сэр. Война обкрадывает человека, она отнимает у него самое главное: человечность. – Все повернулись в угол, где сидел Хит Рэйн. Не меняя ленивой позы, как всегда улыбаясь краешком рта, с еще большей мягкостью в голосе, он продолжал:

– Конечно, вам легко отправлять юнцов на войну, когда вы сами слишком стары, чтобы держать в руках оружие, а ваш сын еще совсем ребенок. Легко отправлять их в львиное логово, когда они безоговорочно верят вам.

Когда прошел первый шок, в гостиной поднялся шум. От волнения Люси схватила передник и сжала его в руках. Она смотрела на Хита не отрывая глаз. Ее охватили жалость и страх за него. Никто еще не осмеливался сказать Эмерсону, одному из самых уважаемых жителей города, что он не прав. И никто никогда бы не посмел назвать его трусом. «Что же ты натворил?» – молча сетовала Люси. Как бы ей хотелось повернуть время вспять и закрыть упрямому конфедерату ладонью рот, до того как он успел произнести эти слова.

– Война проверяла людей на честность, – сказал Эмерсон. Его стареющее лицо побелело от гнева. – Она стала для нас школой жизни. Воюя с мятежниками, северяне доказали свою моральную целостность, они отвоевали свое право на жизнь.

– Вот именно, мистер Рэйн, – в разговор вмешался Даниэль, его усы смешно топорщились, когда он говорил, – это были отличные ребята, которые погибли из-за наглой самонадеянности южан, начиная с отделения Южной Каролины.

– Южная Каролина отделилась, – прервал его Хит, – потому что вы провели границу и не позволяли нам переступать ее.

– Как я уже сказал, – жестко отрезал Даниэль, – из-за самонадеянности южан. Все дело в том, что в Южной Каролине все-таки переступили эту черту, хотя вы все прекрасно знали, чем это могло обернуться. А теперь тысячи наших ребят лежат в могилах.

– Да, и в два раза больше южан, – последовал спокойный ответ.

– Могилы необразованных мятежников. Как однажды сказал мистер Эмерсон, гибель всего штата Южная Каролина не сравнится со смертью одного гарвардца, – ухмыляясь произнес Даниэль и замолчал.

Лицо Хита побледнело.

– В Южной Каролине много хороших людей, среди них есть и те, которые окончили Гарвард, мистер Коллиэр, – сказал Хит, странно улыбаясь.

С этими словами он вышел. После этого собрание стало больше напоминать толпу, где каждый старается перекричать друг друга. Люси выскользнула из кухни и через заднюю дверь выбежала из дома. Она чуть не упала, перебегая улицу.

– Хит, остановитесь! Да подождите же.

Хит остановился, медленно повернулся к ней. На его лице не осталось и следа от волнения и возмущения, которые недавно переполняли его.

– Вы были правы, – сказала Люси задыхаясь. – Все, что вы сказали, чистая правда, но вы должны быть осмотрительнее. Вы же прекрасно знаете, как они относятся к войне и как они уважают мнение мистера Эмерсона. Никто не может сказать мистеру Эмерсону открыто, что он не прав.

– Но кто-то ведь должен.

– Да, но вы судите о нем только по тому, что услышали сегодня. Вы же не знаете, какой он на самом деле добрый человек. Вы никогда не видели, как он разговаривает с детьми, он всегда первым приходит на помощь всем нуждающимся и так много делает для блага города. Поверьте, он добр и великодушен, и очень лоялен.

– Пожалуйста, – прервал ее Хит, – не нужно защищать его.

– Но ведь все дело в том, что он самый уважаемый житель Конкорда. О Боже, и то, что вы сделали сегодня, наверняка настроит всех против вас, они захотят, чтобы вы убрались из города. Даниэль и его друзья вряд ли смирятся с этим.

– Ну и пусть. Вам-то что за дело, милочка, – сказал он, его голос звучал легко и беспечно, ни один мускул на лице не дрогнул. Внезапно Люси показалось, что он ужасно одинок, и она, почувствовав жалость к нему, положила свою маленькую руку ему на плечо и нежно погладила. Кончиками пальцев она ощутила твердость его мускулистых рук, его тело дрожало, видно было, что он делает над собой усилие.

– Зачем вы здесь? – мягко спросила она. Ее голос журчал словно ручеек в тиши ночи. – Зачем вы уехали так далеко от родного дома? Вы должны жить со своей семьей, с людьми, которые любят вас.

– Нет, – произнес он жестко, отводя ее руку. – Прекратите играть со мной, Синда.

– Я не играю. Однажды вы помогли мне, и я благодарна вам, и тоже хочу помочь.

Она уверенно смотрела ему прямо в глаза. Ее бледная кожа светилась в холодном свете луны. Неожиданно Хит словно другими глазами взглянул на нее, без нежности и дружеской веселости. Никто из знакомых Люси не мог с такой легкостью менять настроение. Леноватый, всегда улыбающийся южанин превратился в совершенно другого человека: лицо его выражало обиду, а в глазах светилась жестокость. Люси испугалась и отшатнулась от него.

– Вы можете помочь мне, – сказал он грубо, – только вы и можете. – Быстрым движением он схватил ее за руки и потащил в пугающую темноту между двумя зданиями. Мирная знакомая улица исчезла, и Люси охватил страх.

– Нет!

Его руки крепко обняли ее, на шее она чувствовала его горячее дыхание.

– Ну давайте же, кричите, – бурчал он. – Кричите, зовите на помощь, пусть они все прибегут сюда. Пусть! Мне все равно, милочка. Мне все равно.

Его губы так неистово припали к ее губам, что она почувствовала боль. Люси сопротивлялась изо всех сил. В отчаянии она схватила его за волосы и попыталась оторвать от себя, но вдруг поцелуй его стал нежным, мягким, теплым, манящим, таким, как тот, первый… Он старался загладить ту боль, что причинил ей сперва, и она, поняв это, перестала сопротивляться…

Успокоившись, Люси прижалась к нему, из-за жалости, из-за сочувствия и больше не из-за чего. Его руки стали нежными, и теперь он обнимал ее совсем по-другому; он как будто хотел защитить ее, спрятать от мира. Хит еще ниже наклонил голову и поцелуй стал еще глубже. Люси стонала от удовольствия, а Хит играл своим языком так, что она не могла устоять и отвечала на каждое почти бархатное прикосновение. Казалось, разум ее помутился, она сама себя не узнавала. Ее руки гладили его шелковистые волосы. Боже, как же нежно он прижимал ее к себе, его теплая рука, скользнув по спине, остановилась на бедрах. Ее формы так подходили к его, как будто они были созданы друг для друга. Ее груди касались его широкой груди, она чувствовала не только его тело, но и властное, неуемное пробуждение его плоти. Хит еще сильнее прижал ее к себе, теперь желание затмило все.