Ольга Тартынская - Лето в присутствии Ангела

— Гасите свечу! — испуганно прошептала дама. Nikolas погасил свет, они притаились.

— Мещерский, вы спите? — это был Налимов. Не услышав ответа, он пробормотал, — Что за черт, только что был свет!..

Еще раз стукнувшись, Налимов позвал:

— Мещерский, дайте кресало, нечем трубку раскурить!

Лизавета Сергеевна в испуге инстинктивно прильнула к Nikolas, тот осторожно обнял даму и прижал ее голову к обнаженной груди. Молодая женщина отчетливо слышала гулкий стук его сердца, чувствовала щекой твердость мускулов. Потоптавшись за дверью и ворча, Налимов все же удалился к себе. Платок Лизаветы Сергеевны сполз на пол, она осталась в тонкой сорочке голландского полотна с глубоким декольте.

— Вы испытываете меня, — прошептал Nikolas, постепенно теряя власть над собой и сильнее сжимая ее в объятьях.

Лизавета Сергеевна мягко высвободилась, едва справляясь со своим дыханием.

— Вы мучаете меня, — со стоном выдохнул Мещерский, — и всегда ускользаете. Это игра такая?

— Простите, вы меня неверно поняли, — жалко лепетала молодая женщина. — Я сейчас уйду.

— Не надо, останьтесь, — попросил Мещерский. Подобрав платок и поправив чепчик, Лизавета Сергеевна поспешила уйти, уже не надеясь на себя.

Близились именины Маши и праздник, к которому готовились основательно, рассылая приглашения соседям. Волковские, наконец, уехали, однако обещались быть на именинах. Лизавете Сергеевне еще пришлось выслушать очередные стенания Натальи Львовны по поводу предстоящей разлуки с Налимовым и долгие признания в любви к недалекому, простоватому гусару. Лизавета Сергеевна вновь подумала о том, как пошло и комично выглядит она сама, пылая преступной тайной страстью к юноше, который годится ей в сыновья. Она припомнила Иосифа Прекрасного и жену Потифара, потом Федру и Ипполита, перебрала в памяти всевозможные злые, уничтожающие эпиграммы модных стихотворцев из «Северной пчелы», высмеивающие пылких вдов и прославляющие бойких повес, которые безжалостно пользуются благосклонностью зрелых женщин, обирают их и бросают. Припомнила и всякие светские сплетни, которые путешествовали по модным московским салонам: здесь частенько перемывали косточки таким незадачливым искательницам счастья и — никакого сочувствия, ни одного благополучного примера! А пресловутое общественное мнение, синод московских тетушек! И сколько ни пыталась бедная женщина представить себе картину счастливой любви или счастливого брака с Nikolas, ничего не получалось. Картина не складывалась, или она была фальшивой, таящей в себе предательство и коварство, суд и позор.

Лизавета Сергеевна приходила в расстройство от этих размышлений, нервничала, раздражалась, в обращении же с Nikolas была подчас несправедливо холодна. Мещерский старался реже попадаться ей на глаза, хотя за обедом или вечерним чтением он смотрел на даму своим странным, серьезно-вопросительным взглядом. Лизавета Сергеевна мучалась раздвоенностью, принимала совершенно противоположные решения по нескольку раз на дню, одним словом, жизнь ее превратилась в ад. К счастью, внешние события и хлопоты по дому часто отвлекали бедную женщину от этой разрушительной внутренней работы. А еще пришла радостная весть: Татьяна Дмитриевна приезжает на праздник, и Лизавета Сергеевна нетерпеливо ждала подругу.

Как-то, по обычаю листая Евангелие перед сном, молодая женщина прочла знакомые, но такие пронзительные сейчас строки: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море». Она очень живо представила себя тонущей в море с камнем на шее и содрогнулась. Ей не хватало воздуха. Вся дрожа, Лизавета Сергеевна распахнула окно. Тут же, нудно жужжа, на свет ночника полетели комары и мошки.

Летняя ночь с нарождающимся месяцем была так покойна, тепла и благоуханна, что взволнованная женщина вспомнила слова Nikolas о красоте, от которой становится больно. «Да-да, мое место на дне моря, но как хочется жить, как прекрасно жить! И как действительно больно от этой ночи: все беспокоит, зовет, наполняет меня несбыточными желаниями, мечтой о невозможном…» Так протеворечива была она даже в душевных порывах. Мир ранил влюбленную женщину своей красотой, наполненностью, таинственным зовом. Он преобразился, и все стало значимым, все обретало новый оттенок, потому что в этом мире была любовь… Лизавета Сергеевна чувствовала, что она становится совсем другим человеком, так изменила ее любовь. Ведь теперь она видела все по-другому, дышала по-другому, и сердце ее билось совсем не так, как раньше…

Но ведь — «кто соблазнит одного из малых сих…», а она соблазняет, пусть даже невольно, как же быть? Лизавета Сергеевна поежилась и плотнее закуталась в платок. Как же разъять любовь и соблазн? Она вспомнила, что так и не собралась на исповедь: не постилась, не готовилась к святому таинству причастия, увлеченная общей праздностью и ленью. «Все, сразу после именин я иду к отцу Владимиру! Мне нужно облегчить душу и услышать, что он скажет».

«Какой толк давать зароки и не выполнять их! — думала она уже через минуту. — Ведь я знаю, что не имею столь сильную натуру, чтобы победить влечение к этому мальчику. Ах, как хотелось бы отдаться полностью любви и, ни о чем не думая, плыть по течению судьбы!..»

А течение судьбы вновь привело ее на другой день к непроходимым порогам и весьма опасным водоворотам. Едва ли не в буквальном смысле, ибо нечто произошло именно на воде.

День случился исключительно жарким. Уже с утра парило, поднимался туман и уходил ввысь, роса дрожала на траве и быстро высыхала; только в тени долго сохранялась сырость. Солнце поднималось и звенело лучами в синей безбрежности небес. Земля благоухала свежестью. Лизавета Сергеевна плохо спала и с первым светом уже не могла сомкнуть глаз. Однако чувствовала себя легко и бодро. С докладом придут еще не скоро, спать уже не хотелось; Лизавета Сергеевна решила освежиться в озере, как это часто делала, если удавалось рано подняться. Она не стала будить горничную, а, схватив простыню, тихонько прокралась вниз и, выйдя из дома, легко побежала к Круглому озеру, где была устроена купальня.

Вода за ночь стала прохладнее, но не остыла совсем: ночь была теплая. Раздевшись донага, Лизавета Сергеевна вошла в воду, привыкая и оглядываясь вокруг, потом поплыла. Необыкновенное чувство легкости и счастья, пузырящееся где-то внутри, требовало выхода: хотелось петь, кричать, но она боялась нарушить это вечное, мудрое молчание леса. Невесомое тело впитывало свежесть и прохладу воды, нежно омывалось струями; она двигалась, но не чувствовала усилий. «Наверное, то же самое, когда летишь: так невесомо, легко, только руки раздвигаешь…»- думала молодая женщина. Смешно сказать, она до сих пор летала во сне. Пусть не высоко, над землей, но летала и очень хорошо помнила всегда это ощущение. «Да, похоже…»

Она перевернулась на спину. Коса, не убранная в чепец, развилась и плыла темной змеею следом. Сквозь желтоватую воду озера белела роскошная грудь, которой Лизавета Сергеевна стеснялась, несмотря на увещеванья подруги. Теперь она чувствовала над собой власть природы, сливаясь с водой, ветром, воздухом. Вакхические страсти поднимались в ней, будили ее женскую суть, томили смутными желаниями.

И тут Лизавета Сергеевна чуть не пошла ко дну в самом буквальном смысле слова: к ней навстречу кто-то плыл с другой стороны озера. Этот некто был уже довольно близко: лежа на спине, она просто его не заметила. Лизавета Сергеевна догадалась, что это Мещерский: кому еще придет в голову на рассвете лезть в воду? Очевидно, молодой человек доплыл до того берега и уже возвращался назад. Почему же она не заметила его одежды в купальне? Впрочем, даме не пришло в голову смотреть за ширмами, свою легкую блузу и простыню она бросила прямо на мостки.

Сердце встрепенулось, щеки порозовели — Лизавета Сергеевна, которой давно пора было возвращаться, поплыла назад, придумывая на ходу дальнейшую линию поведения. Мещерский быстро настиг ее, он лукаво улыбнулся и поприветствовал:

— Поклон прекрасной пловчихе в сей ранний час! Вызываю на соревнование: кто скорее доберется до мостков.

— Что получает выигравший? — предусмотрительно поинтересовалась дама. У нее не было сомнений в том, кто одержит победу.

— То, что попросит! — от Nikolas исходили токи энергии, бесшабашности и веселья.

— Однако расплывчато, — засомневалась Лизавета Сергеевна, — но если в рамках дозволенного…

— Идет! — воскликнул Nikolas и снарядом устремился вперед, сверкнув обнаженными ягодицами и послав в лицо ошеломленной соперницы россыпь брызг.

— Наглый повеса! — проворчала молодая женщина, стараясь набрать скорость. Она уже пожалела, что дала себя втянуть в эту двусмысленную игру. Когда выбившаяся из сил Лизавета Сергеевна достигла, наконец, мостков, Мещерский давно уже, подобно молодому олимпийскому богу, расхаживал на берегу. В последний момент он догадался обернуть простыню вокруг бедер.