Ольга Эрлер - Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры

Таис вздохнула. Оба вздохнули. Пролетел жук и с сухим треском плюхнулся на траву.

— Знаешь, каким я дураком был! Я уверял себя, что ты вполне довольна жизнью с Птолемеем.

— И верил?

— Хотел себя уверить. Не хотел чувствовать себя палачом.

— Это было вчера или в далеком прошлом? — с чувством спросила Таис.

— Я не знаю, — честно признался Александр. — Не знаю… Прошли ли годы, изменяя жизнь и нас, или ничего не прошло, не изменилось, и все осталось в нас? Наверное, однозначного ответа нет.

Он так же ответил, когда восемь лет назад в Тире признался ей в любви. Он не знал, правильно ли, что все между ними произошло так и не иначе. Тогда Таис озадачилась его незнанием, а сейчас и сама поняла, что на самые простые и важные вопросы часто нет ответов. Прошло столько лет — какими они были, какими стали, что было правильно, что нет, что потеряли они, что приобрели? Так много вопросов и так мало ответов.

— Мудрый ответ, сократовский, — признала Таис.

Пифия назвала Сократа мудрейшим человеком, так как он признался, что знает лишь то, что ничего не знает. Абсолютное знание — прерогатива богов.

— Это я тебе могу в этом признаться, тебе да Гефестиону. А больше — никому. Я действительно иногда не знаю, как жить, как поступать, как решать, хотя именно этого от меня все ждут — чтобы я знал каждую минуту и знал, как правильно. Попробуй скажи им что-нибудь подобное, — они тебя с потрохами сожрут. Этот охлос, люди то есть, — Александр усмехнулся. — Да и не дождутся…

— Хороших мало, вспомни дельфийскую мудрость.

— Да уж как-то совсем мало. Потому трудно порой любить людей, хотя — надо! Хочется иной раз, как Сократ, зажечь факел средь бела дня и кричать в толпу: «Ищу человека». Земля для сорняка — родная мать, а полезные для жизни овощи вырастить очень трудно, правильно сказал Эзоп. Зато иногда и в сорняке встречаются такие красивые цветы! Это уже я сказал, имея в виду людей, которых я люблю, — бодро прибавил он.

Солнце исчезло за горами, позолотило горизонт, а небо окрасилось в легкий сиреневатый тон, какая картина — глаз не оторвать. Александр рассматривал это обыкновенное чудо с удивлением и благодарностью — за чудо и за ежедневность. Он отметил про себя, что без Таис видит мир, большой, сложный, а красоту мира — только с ней.

— Детка, спой, давно ты мне не пела.

Таис не надо было повторять дважды. Конечно, милый мой, от всего сердца, если хочешь…

Весь в росе благовонный дымится луг,Розы пышно раскрылись;Льет сладкий запах анис и медуница…

Александр смотрел на нее, целуя глазами.

— Пифагор Самосский — чародей чисел, говорил, что музыка приближает нас к миру богов. Да-да. Это он тебя не знал, — прибавил Александр, смеясь.

— Что бы он тогда сказал?

— Ничего. Ему бы некогда было не то что говорить, но думать. Хоть о числах, хоть о гармонии. Одна бы мысль владела его существом, одно желание — носить тебя на руках, посвятить всю жизнь тебе.

Опять было непонятно, да какой степени он шутит.

— Ах, неужели бы я стала на пути знания? Мне приятней было бы стать вдохновительницей, чем помехой в поисках истины. Я, что ли, тебе помеха? — поинтересовалась Таис.

— Помеха? — Александр задумчиво посмотрел вдаль. — Я пришел к себе и принял свою судьбу. Знаешь поговорку: идущего судьба ведет, упирающегося — тянет. Поэтому глупо упираться. — Он усмехнулся. — А судьба моя — разрушать старое и создавать новое. Я живу свою жизнь. Иногда, очень редко, как сейчас, у меня возникают сомнения: Удивительно, что так редко, если учесть, что во мне не только божественного много, но и демонического не меньше. Но я человек долга и сознательно несу ответственность. Нет, я так хочу. Мне правится быть хозяином жизни, преодолевать себя и обстоятельства, пытаться менять что-то в этом мире… или не менять. И я тешу себя надеждой, что ты не очень несчастна со мной таким. Хотя характер у меня плохой, вспыльчивый.

— Зато отходчивый.

— Но со мной ведь нелегко, я бываю неуправляемым, бешеным, как Гефестион говорит.

— У тебя сильные чувства, и их непросто удерживать. Пылкому человеку трудно сохранять хладнокровие. Но я-то знаю, чего от тебя ждать, так что… мне все нравится! Ах, любимый, любимый, будь таким, какой ты есть, только будь!!!

Глава 17

Свадьба в Сузах.

Март 324 г. до н. э.

Поток дел снова захватил Александра. «Я пленяю только твои взгляды, а дела пленяют все остальное», — шутила Таис. Приятные и неприятные события чередовались. Огорчило Александра ограбление могилы основателя персидской державы Кира Великого. Он приказал восстановить гробницу. Кир, как будто предвидя судьбу своего праха, повелел написать на надгробье: «О, человек, не завидуй мне, что у меня этот памятник». Зависть переживает века, а почтение чужих заслуг — нет. А вот Александр имел редкий дар ценить чужие заслуги. Кир с детства был одним из его героев. Мирская слава проходит, если ей позволяют проходить и предают ее забвению.

Да разве только это? Орксина, сатрапа Персии, опустившегося до ограбления персидских храмов и творившего беззакония над жителями сатрапии, Александр приказал казнить, а сатрапом назначил Певкеста, который выучил персидский язык, надел индийскую одежду, перенял обычаи вверенной ему страны и управлял сатрапией справедливо и достойно, к удовлетворению Александра и самих персов.

Александр по-прежнему упрямо преследовал свою трудную цель — сблизить персов и эллинов, приучить их к мысли жить в мире и дружбе на одной земле без границ. Он надеялся, что войны закончатся тогда, когда все земли будут объединены под единой справедливой властью, и у людей не останется причин ненавидеть и воевать друг с другом.

Новая эра Александра должна ознаменоваться новыми человеческими отношениями, иначе зачем все было: весь поход, все жертвы? Старые обиды отомщены, надо наконец поставить точку и начать новую жизнь, не отягощенную враждой, презрением, суждением о людях по национальному, а не человеческому признаку. Не кто ты — перс-варвар или эллин, а каков ты — порядочный, терпимый к другим человек или узколобый националист и фанатик своей веры. На это благое дело тратил он все свои силы и всю свою власть. Это было как раз то, что Александр хотел «изменить в мире», как он это называл.

Но удел гения — остаться непонятым своими современниками. К сожалению, далеко не все откликались на его идеи, опередившие не только время, но и уровень развития человеческой натуры. Каждый понимает лишь то, что доступно его пониманию. Новые взгляды с трудом пробивают дорогу через заслоны держателей старых устоев с закостенелыми мозгами; люди боятся терять привычное, страшатся всяких изменений, особенно если они происходят так быстро. Но Александр шел на этот риск. «Мечтатель», — называл его Гефестион. — «Или провидец», — улыбался в ответ Александр.