Паулина Гейдж - Проклятие любви

– Ну конечно. Ее оправдание обеспечено, и она теперь счастлива. Я принес тебе локон ее волос. – Он вытащил локон и вложил его в детскую ладошку. – Ты должен немедленно пойти и хорошенько спрятать его. Лучше всего в маленькую шкатулочку с плотной крышкой. Храни его бережно. Считай его священным талисманом, амулетом на счастье. Ты должен пообещать мне, что никогда никому не отдашь его.

Тутанхатон зажал локон в кулачке. Эйе перехватил встревоженный взгляд Нефертити.

– Это правда? – шепотом спросила она, и Эйе быстрым движением бровей заставил ее замолчать.

– Я положу его вместе с луком моего братца Осириса Тутмоса, который она подарила мне, – благоговейно сказал Тутанхатон.

– Тебе лучше сделать это прямо сейчас, – подстегнул Эйе. – Ни один волосок не должен упасть на землю. Ты поймешь это лучше, когда подрастешь.

Мальчик кивнул и выбежал из комнаты, торжественно вытянув перед собой руку с зажатой в кулачке драгоценной ношей. Нефертити стремительно повернулась к отцу.

– Это правда? Она покончила с собой? Если да, то боги не смогут узнать ее!

От внимания Эйе не укрылась злая нотка в ее голосе.

– Никто никогда не узнает этого наверняка, – устало сказал он, – но я думаю, что это так. Она не искала кобру, но наверняка могла позвать на помощь и не сделала этого.

– Думаю, что приду на похороны, – подытожила Нефертити, улыбаясь, когда провожала отца до двери.

Эйе возвращался от нее, раздумывая, не уступил ли он Тутанхатону вместе с локоном и свою собственную удачу. Волосы самоубийцы приносили счастье владельцу.

23

Через семьдесят дней Тейе положили на вечное упокоение в гробницу, которую сын приготовил для нее в скалах за Ахетатоном. Было начало атира. Река должна была начать подниматься уже несколько недель назад, но высокие берега оставались по-прежнему безводными. Похороны Тейе проходили на глазах всех придворных города. Нефертити в окружении своей стражи сидела под балдахином немного в стороне от толпы и смотрела на своего супруга. Его голос ясно слышался сквозь бормотание Мериры. Между приступами громких рыданий Эхнатон опускался на колени в песок, черпая его обеими руками и посыпая им голову. Временами он стоял, обнимая Анхесенпаатон и уткнувшись лицом ей в плечо, сотрясаясь всем телом от рыданий, а когда он переставал плакать и посыпать свою голову песком, то начинал ласкать ее и целовать. Она сносила это со стойким безразличием, ее руки оберегающим жестом покоились на раздутом животе; она старательно избегала взглядов собравшихся.

Ближе к концу церемонии Эхнатон шагнул к гробу, положил на него руку и, ласково смеясь, заговорил с телом. Сменхара и Мериатон сидели рядом, держась за руки и опустив взгляды. Эйе и Хоремхеб переглядывались. Детский истеричный голос фараона многократным эхом отдавался от скал и возносился вверх над песками, будто бессмысленное бормотание множества демонов.

Когда, наконец, тело внесли в сырую гробницу, не нашлось живых цветов, чтобы положить в гроб. Один за другим члены семьи клали на тело искусственные золотые, серебряные ветки и драгоценности, а Эхнатон стоял над гробом и перебирал дары, склонив голову набок и шепча что-то себе под нос, его глаза неестественно блестели.

Немногие дождались окончания церемонии запечатывания гробницы. Придворные разошлись, Мерира с жрецами остались доделывать работу. Не сказав никому ни слова, Нефертити увела Тутанхатона обратно в северный дворец. Сменхара и Мериатон в окружении приближенных вернулись в свои покои. Эхнатона осторожно оторвали от дочери, усадили в носилки, отнесли во дворец, а затем уложили в постель. Остался только Эйе. Трудно дыша, он сидел под балдахином и смотрел, как круглая печать вжимается в глину, которой скрепляли узлы на дверях гробницы. Когда все было закончено, он приказал доставить себя в дом Тейе, и вместе с рыдающим Хайей медленно прошел по пустым комнатам. Пиха, немногословная, с красными глазами, руководила рабами, которые мыли и убирали покои. Эйе подошел к туалетному столику и осторожно прикоснулся к вещам, которые еще хранили дыхание жизни сестры. Пустой алебастровый горшочек из-под сурьмы, маленькие голубые бусины от какого-то порвавшегося ожерелья, медное зеркало, торчавшее из футляра. Отпечатки пальцев Тейе четко выделялись на полированной поверхности металла. Он поднял его и посмотрел на свое отражение, потом вздохнул и отдал зеркало Хайе на память. Наконец он вышел в пламенеющий красный вечер и отправился искать тихого утешения у жены.

На этой же неделе заболела Мериатон-Ташерит, маленькая дочь Эхнатона, рожденная от дочери его, Мериатон. Матери пришлось забрать ее в свои покои и сидеть, держа ее за ручку и тихо напевая. Двухлетняя малышка плакала и металась. Скоро сделалось очевидным, что Мериатон-Ташерит страдает от той же страшной лихорадки, которая унесла трех младших дочерей Нефертити. Сменхара беспокойно слонялся вокруг комнаты, где лежала больная, неуклюже пытаясь утешить Мериатон, но не находил в себе сил проявить сочувствие к малышке, которая была для него олицетворением его собственной, самой драгоценной награды, украденной распутником. Он почти с облегчением откликнулся на вызов в опочивальню фараона.

Эхнатон лежал совершенно голый, неуклюже разметавшись на постели и, когда Сменхара поклонился, протянул к нему трясущуюся руку. Сменхара взял ее, быстро оглядел желтое лицо, его настроение упало, когда он увидел, что на этот раз фараон в здравом уме. Со дня похорон Тейе жизнь Эхнатона превратилась в череду приступов рвоты и рыданий. Его замотанные слуги делали все возможное, чтобы он был вымыт и накормлен, при этом стараясь не прислушиваться лишний раз к его бормотанию. По просьбе Пареннефера пришел Хоремхеб, но и он не смог успокоить его, а испуганная Анхесенпаатон, заливаясь слезами, отказалась откликаться на бессвязные призывы Эхнатона. Он почти не спал, только временами проваливаясь в забытье, от которого пробуждался, вздрагивая, час или два спустя, уже с молитвами на устах; им сразу же овладевало беспокойство. Но в этот вечер он вел себя тише, глаза были налиты кровью, но спокойны.

– Нефер-неферу-Атон, возлюбленный, – прошептал он, обвивая руками царевича и судорожно прижимаясь к Сменхаре всем телом. – Поцелуй меня. Ты подходишь ко мне, и я будто вижу перед собой самого себя в молодости. Я вижу, как сила Диска пульсирует в твоих чреслах и сиянием проливается из уст.

– Фараон, ты знаешь, что дочь твоей дочери умирает? – проговорил Сменхара прямо в его толстогубый рот.

Не дав ему ответить, тот вдавил свои губы в рот брата с жестоким, извращенным наслаждением, безжалостными руками прижимая его худые лопатки к матрасу. Эхнатон захныкал, но Сменхара знал из опыта, что это было выражение вожделения, а не реакция на его слова.