Белокурый. Король холмов - Илона Якимова
— Он всегда так… волен? — спросила молодая королева, глядя, как граф рассекает собой толпу придворных, как перед ним оттесняют плечами господ и слуг люди Хепберна, как множится в глазах пестрота одежд кинсменов Белой лошади, заполняющих зал.
— Волен, — согласился Джеймс, — но это в нем мне и нравится. Его даже два заключения не исправили… впрочем, кузен Босуэлл верен мне, несмотря на те самые два заключения — или благодаря им — а это дорогого стоит. Я уже исчерпал все средства убеждения, и, коли он в следующий раз раздразнит меня, пойдет на плаху, как ни люблю я этого наглеца.
Один из всех, Босуэлл мог пренебречь личными письмами короля и прибыть ко двору, только когда ему бывало прямо приказано. Одному из нескольких, ему позволено было панибратство с монархом — но только наедине, разумеется. И он, оказывается, красивее, чем она запомнила в Париже. И куда красивей ее мужа, короля, хотя между ними и наблюдалось определенное стюартовское сходство. Вот он уже стоит напротив королевского помоста, обе руки на поясе, гривастая голова чуть вперед, правильное, немного суровое, надменное лицо. Какие бы чувства граф не испытывал к Марии де Гиз прежде, за два года они, по-видимому, полностью испарились. Этот светловолосый дикарь был пригоден к чему угодно — к войне, грабежу, резне, кровной вражде — куда больше, чем к любой куртуазной игре. Едва ли не скрытую неприязнь читала она во взгляде приграничного рейдера.
— Мой кузен, Мари, Патрик, граф Босуэлл… здоро́во, черт же ты бесстыжий!
Граф Босуэлл преклонил колено, и раздался знакомый ей мягкий голос — голос сильного человека, сознающего свою мощь, однако придерживающего ее до поры:
— И ваш покорный слуга, моя королева. Располагайте мной по своему усмотрению.
Боже ты мой, и ведь ни слова правды! Равнодушные синие глаза и чистая, холодная французская речь. Но и королева, впрочем, тоже держала себя так, словно сегодня познакомилась с ним впервые.
Босуэлл поднялся на ноги, поклонился, отступил от трона в толпу придворных.
— Как он тебе?
— Он неучтив.
— Он? Учтив, — усмехнулся король. — Увидишь еще, каким учтивым Патрик умеет быть. Просто он недоволен тем, что я оторвал его от разбойничьих забав драгоценного Хермитейджа для королевского двора — пребывание здесь почитает он за величайшую скуку… вот и выказывает свое недовольство, как капризная прелестница. Последний раз удрал от меня едва ли не из-за обеденного стола. Эй, Босуэлл, теперь, когда ты покрасовался своей скоростью и дурными манерами, проваливай да приведи себя в порядок, коли в самом деле так горишь желаньем служить моей супруге, как лгал твой змеиный язык…
Патрик Хепберн вновь поклонился королевской чете, и пола плаща, заколотого на плече брошью с головой лошади, описала кровавую дугу по изразцовому полу, когда же выпрямился, на красивом лице вспыхнула легкая усмешка, а грозовые глаза согрел огонек иронии и острого интереса:
— Только с вашего позволения, сир, не иначе… — и на мгновенье задержал взгляд на Марии, — если вы и ваша госпожа почтите меня таким доверием.
Не волна отчужденной холодности, но ток телесного тепла шел теперь от высокого белокурого мужчины в рейдерском джеке, в алом плаще, львы и роза в эмблеме. Глубоко опасный в своем первом приближении, внезапно стал он неотразимо привлекательным.
Нет, поневоле подумала потрясенная этой переменой в нем королева, память верна.
Он дьявольски обаятелен, этот варвар.
И все так же хочет ее.
Граф Босуэлл намеренно расположился в городе, не в цитадели. Был вынужден посетить старый дом прадеда, загаженный отпрысками Морэя, отобедал с брюзжащим кузеном-приором, по случаю королевской свадьбы, прибытия примаса Шотландии и всего двора выселенным из замка… «Повелитель шлюх» переменился только вширь — все так же масляно блестела на складках чудовищной туши атласная епископская сутана, все так же усеяны перстнями были короткопалые руки. Он с любопытством оглядывал высокого хмурого мужчину, главу семьи, которого помнил еще мальчишкой, едва не вываливающимся из седла. Их ссора давно осталась в прошлом, и даже для Джона Брихина Морэй в этот раз сумел найти пару благожелательных слов. Но сад, яблоневый сад, в котором к нему впервые с ветки воззвал веснушчатый лорд Рональд Хаулетт Хей, был наполовину заброшен, частично вырублен, и Патрик Хепберн внезапно почувствовал себя так, словно утерял какую-то часть сердца. Он пригнул ветку старого дерева, прильнув к листве лицом, молодой плод пах кислинкой, еще только набирался солнца от середины лета… Впрочем, уже на другой день король велел ему и ночевать в замке тоже. Джеймс ровным счетом ничего не помнил об их последней встрече, о собственных застольных разговорах, и держал себя в обычной шутливо-капризной манере балованного ребенка, которую он принимал рано ли, поздно ли с Босуэллом всякий раз, как теперь, когда выговаривал ему за пренебрежение и вопиющую строптивость:
— Ты мог бы, Патрик, хоть иногда вспоминать о том, что я тебе не только кузен, но и король. Сколько раз нужно приказать тебе, чтоб ты изволил обратить на меня внимание? Прежде ты был куда более покладист… знаешь, чем тебе обернется пропуск моей свадьбы и то, что ты ослушался приказа?
Молодая королева, в чьих покоях велась беседа, поверх пялец кинула обеспокоенный взор на мужчин. Но если она ожидала увидеть Босуэлла, встревоженного немилостью короля, то ошибалась.
— Если бы я не ослушался приказа, — отрезал граф, — то рейд Невиллов в три сотни рыл прошел бы, как нож в мягкое масло, до самого Джедбурга, разрушил и поджег аббатство… А так они легли неподалеку от границы, уже в обратном пути, посему, надеюсь, Ваши величества меня всемилостивейше извинят.
Это ничуть не напоминало ни извинение, ни просьбу. Сказал и точку поставил. Королева поспешила согласиться, дабы сгладить впечатление этой речи:
— Конечно, ради такой благой цели — вы безусловно прощены, граф.
Босуэлл поклонился, но прежде, чем он выпрямился, чтобы почтительно взглянуть на госпожу, она успела уловить на его лице тень усмешки.
