Лора Бекитт - Любовь и Рим

Ливия услышала спокойный голос мужа.

– Право есть воплощение власти. У великого государства должны быть великие законы.

– Это и называется справедливостью? – немедленно спросил мальчик.

– Да, если учесть, что справедливость может быть понята по-разному. Нельзя забывать о том, что право, общее для всех народов, не есть римское право. Рим установил свои законы, законы подчинения, благодаря силе.

– А если говорить об отдельном человеке, отец?

– Здесь стоит вспомнить о «природном разуме». Есть нечто, заложенное в каждом из нас изначально, от природы, то, через что мы просто не в силах переступить.

– Но ведь существуют насильники, воры, убийцы!

– Да. Конечно, было бы лучше, если б все люди имели правильный разум. К сожалению, мир несовершенен. Для того и созданы законы, призывающие карать тех, кто виновен в преступлениях!

В этот момент Ливия отодвинула занавеску и вошла в таблиний.

– Я искала тебя, – сказала она мужу.

Потом улыбнулась сыну, а тот улыбнулся ей. Он казался таким прелестным! О нет, этот мальчик никогда не будет так красив, как, скажем, Карион или… Гай Эмилий. Но… в его лице всегда присутствовала особая, глубокая, янтарная ясность, глаза и улыбка излучали не замутненный ничем свет жизнерадостности и любви к окружающему миру.

– Мне нравятся вопросы, которые он задает. – Луций кивнул на мальчика. – В нем чувствуется живой ум, и он умеет смотреть на вещи с разных сторон. Ну, иди! – Он легонько подтолкнул сына. – Продолжим в следующий раз.

– Знаешь, – задумчиво произнесла Ливия, когда мальчик скрылся из виду, – странно, что ты ничего не сказал о совести.

Луций усмехнулся уголками губ.

– Он должен понимать, что все-таки лучше надеяться не на совесть, а на законы. Слишком мало людей руководствуется ею. Пусть уж лучше верит в силу государства, а не в человеческую справедливость.

Ливия ничего не сказала в ответ. Вместо этого заметила:

– Я пришла поговорить об Асконии.

– Прямо сейчас?

– Да.

Он пристально посмотрел на жену. Взгляд серых глаз Луция казался подернутым невидимой пленкой, он никогда не пропускал внутрь, и было почти невозможно угадать, что чувствует этот человек, о чем думает в данный момент.

– Хорошо, – согласился он. – Только здесь душновато, давай пройдем в перистиль.

Там не было ветра, но воздух освежали холодные струи фонтана. Луций и Ливия сели на скамью. Женщина заметила, что муж неважно выглядит – он был бледнее обычного, лицо казалось одутловатым, под глазами лежали темные круги. Она подумала, не отложить ли разговор, но Луций начал первым:

– Что ты хотела сказать? Признаться, я сам собирался поговорить с тобой.

– Это касается Асконии. Почему ты не сообщил мне о своем решении?

– Я знал, что ты станешь возражать, – спокойно отвечал Луций.

– Да. Ты даже не спросил Асконию о том, хочет ли она вступать в этот брак!

– А что она могла ответить? И на что бы это повлияло? Ты учишь ее не тому, чему мать должна учить молодую девушку. Нужно было объяснить ей, что женское начало созидающе, а роль жены, хотя и трудна, но почетна. А ты толковала ей о любви.

Он говорил без тени возмущения, терпеливо, даже мягко. Понимающе. И все же Ливий почудилось, будто в его тоне есть тень снисхождения к ней как к существу неразумному, в чем-то даже ущербному.

– Ошибаешься. Я никогда не говорила с Асконией о любви. А зря. – Она сделала паузу. – Послушай, Луций, одно время меня мучил вопрос, а любишь ли ты меня? Я никак не могла понять тебя, природу твоих жизненных принципов и поступков. А потом вдруг подумала: это как у Платона – чтобы познать мир, надо выделить идею, которая его пронизывает. Ты всегда стремился к одному – к достижению как можно более значимого положения в обществе. Ты просто никогда не задумывался о любви!

– Не задумывался, говоришь? Можем ли мы сказать, что не любим землю, на которой родится хлеб, страну, в которой живем? А если любим, то как? Это – наше, то, что мы осознаем разумом, чувствуем телом, душой. Для меня было так же естественно жить с тобой, как мыслить или дышать. Хотя нельзя сказать, что порою ты не ранила меня. – И, помолчав, прибавил: – Ты говорила о Платоне, а я вспомнил Лукреция. Человек должен смотреть на жизнь, как на бурное море с достигнутого берега. У меня есть сын. Это мой берег. Большего мне не нужно. Его жизнь – мое будущее. Устроить его судьбу наилучшим образом – вот моя цель. Достигнув ее, я буду знать, что сделал все, что мог и хотел сделать в этой жизни.

Как ни странно, его речь показалась Ливий напыщенной, неискренней. Она не верила Луцию, не желала верить. И сейчас ей хотелось быть язвительной, немного небрежной.

– Разве можно устроить чью-то судьбу? Чего добился мой отец, пытаясь заставить меня действовать по своему разумению?

– А чего добилась ты, когда старалась идти наперекор? Как путник в заколдованном лесу, долго блуждая, ты всякий раз возвращалась на одно и то же место.

– Определенное кем? Богами? Отцом? Тобой? Заметь, тебе не удалось сыграть в моей жизни роль бога! Ты полагал, твоя сила в вечном расчете? Но все, так или иначе, оборачивалось против тебя. Ты донес на Гая Эмилия Лонга, а в результате я бежала с ним в Грецию!

Несмотря на всю серьезность разговора, до сего момента лицо Луция казалось расслабленным, даже благодушным. И вот все резко переменилось: взгляд стал острым, черты затвердели.

– И все-таки ты вернулась. А он умер. И мертв уже много лет. Глядя на тебя, не скажешь, что ты часто вспоминаешь о нем!

– Он жив! – не подумав ни секунды, произнесла Ливия, и эта короткая фраза отдалась в ее ушах особой торжественной музыкой.

И тут же ей почудилось, будто все остановилось, замерло: пространство, время. В окружающем мире не чувствовалось никакого движения. Это мгновение словно бы повисло в воздухе, застыло.

– Тебе так кажется, – тихо, как показалось Ливий, – с хорошо ощутимой угрозой – промолвил Луций.

– Нет, – легко и уверенно, без тени страха отвечала она, – я его видела. Мы случайно встретились в Афинах. А перед этим Юлия сообщила мне, что Клавдий видел Гая Эмилия Лонга в Путеолах.

Дыхание Луция участилось, черты исказились, глаза лихорадочно блестели. Он словно бы напал на след некоего неразрешимого противоречия, которое ощущал всегда, которое подсознательно тревожило и волновало его, точно некое подводное течение.

– Встречались в Афинах?!

– Да. Просто случайно встретились на пути к Акрополю и… немного поговорили.

– Немного поговорили, – медленно, спокойно, словно размышляя, повторил Луций. – Помнится, когда-то твой отец тоже сказал, что ты просто с кем-то встречалась, но потом я узнал, что скрывалось за этими встречами! Когда это было? – Он мысленно прикинул. – Путеолы… Значит, когда мы ездили в Афины втроем, с Асконией.